Магнолии, девушка, солнце…
Шрифт:
Едва они только вышли из комнаты, как сзади раздался грохот и оглушительный крик, от которого сразу заложило уши, – Егор свалился с кресла.
– Ой, мамочки… – прошептала с ужасом Маруся и бросилась назад, к сыну. Подхватила его на руки, прижала к себе его напряженное, содрогающееся от рыданий тельце. Его боль была ее болью…
– Ничего страшного! – пробормотал Урманов. – Погоди, дай посмотрю… Всего лишь шишка на лбу!
Но Маруся его не слышала, она плавала на волнах своего ужаса, ее всю трясло. «И зачем я только согласилась поехать сюда…» – мелькнула скомканная мысль.
– Маруся! Господи, да не сходи ты с ума! – рассердился Урманов и вырвал у нее Егора. Прижал к себе, поцеловал в лоб, тут же подсунул пингвина: – А вот кто у нас тут?.. Кто это, Егорушка, а?..
Егор гневно отшвырнул от себя пингвина (видимо, считал его виновником своих злоключений) и, захлебываясь от рыданий, потянул руки к фарфоровой кошке, которую увидел на верхней полке книжного шкафа.
– Это? Ну хорошо, только из моих рук… – Урманов немедленно предъявил сыну кошку. – Не урони, ладно?
Егор вцепился в новое развлечение. Он продолжал рыдать – но все тише и тише. Урманов опустил его на пол, подошел к Марусе, которая еще не смогла прийти в себя.
– Ты что? – спокойно произнес он. – Что с тобой?
– Лёня, его надо к доктору… – пробормотала Маруся, не слыша собственного голоса. – В травмопункт, срочно! К доктору! Пусть рентген сделают…
– Маруся, если шишка не пройдет, поедем в твой травмопункт, – серьезно сказал Урманов. – Но мне кажется, доктор нужен не Егору, а тебе.
– Что? – дрожа, вспыхнула она. – О чем ты?
– Ты пугаешь меня… Ну кто из нас не разбивал лоб в детстве? А ты ведешь себя так, словно Егор, по крайней мере, вдребезги разбился! Вон, он уже не плачет…
Егор потерял всякий интерес к фарфоровой кошке и теперь сосредоточенно изучал ключ, торчащий в нижнем отделении шкафа. Сосредоточенно пыхтя, повернул ключ – дверцы распахнулись, обнаружив целые залежи интересных вещей.
– А-а-а-а!.. – восхищенно загудел он, потащив к себе первое, что попалось под руку – большие часы в виде полуголой русалки, циферблат которых располагался ровно посреди ее живота.
– Некоторые люди не умеют дарить подарки… – несколько сконфуженно произнес Урманов. Запихнул часы обратно, закрыл дверцу, а ключ засунул себе в карман брюк. – Это от коллег на прошлый Новый год…
Маруся ничего не ответила. Ее продолжало колотить.
– Прекрати, – сжал Урманов ее руки. – Ты… Я давно заметил – ты словно сжигаешь себя на костре! На костре своих страхов и переживаний!
– Но… Но Егор… – пробормотала она.
– С ним все в порядке, – жестко произнес Урманов. – Он успеет набить себе еще не одну шишку, пока не вырастет! Да и потом тоже… Он сотню раз разобьет колени, он еще не один раз простудится, подерется! Где ты видела людей, которые прожили жизнь, не получив ни царапинки, которые не ошибались и не страдали потом от своих ошибок, у которых были только удачи, которых никто и никогда не предавал? И что, ты каждый раз будешь так трястись из-за него? Ты все равно не сможешь прожить за него жизнь!
– Но…
– Я понимаю – ты была одна. Слишком много ответственности… Тебе было тяжело и все такое прочее… Но теперь есть я. Я помогу тебе.
Маруся отвернулась.
– Посмотри мне в глаза. Посмотри! – строго сказал Урманов, поворачивая ее лицо к себе. – Теперь я беру на себя половину всего. Ты слышишь?
– Я тебе не верю, – прошептала она. – Я тебе не верю…
«Она никогда меня не любила, – мрачно подумал Леонид Урманов. – Я с самого начала был ей чужим, и даже Егор не помог нам сделаться хоть чуточку ближе… И что она за человек такой, что у нее в голове творится?!.»
Он специально пригласил Марусю сегодня к себе. Он хотел предложить ей с Егором остаться у него. Не на выходные – навсегда. Конечно, это была большая жертва с его стороны… Но то, в каких условиях она жила, в этой кошмарной коммуналке, рядом с той безумной теткой, которую он поначалу принял за ее мать…
Урманов должен был это сделать ради своего сына.
Мужчина – это не тот, кто способен покорить наибольшее число женщин, не тот, кто с легкостью зарабатывает миллионы, не тот, кто играет на публике мускулами. Это тот, кто не отказывается выполнить свой долг.
Именно это понял Урманов, когда в первый раз заглянул в глаза Егору.
Но Маруся…
Кажется, она стала бы последней в этом мире, кто оценил бы его усилия.
«И ведь такая маленькая, слабенькая, беззащитная на вид… – с отчаянием размышлял Урманов, наблюдая за Марусей, возившейся с Егором на полу в его кабинете. – И такая недобрая!»
Наверное, это был особый вид мазохизма – любить такую женщину. Но чем дальше, тем сильнее Урманов попадал в зависимость от нее.
Потом Егор уснул, и Урманов уложил сына на кушетку в своем кабинете.
– Пойдем… Перекусить не хочешь?
Маруся пожала плечами, но пошла вслед за ним на кухню.
Розы он купил специально для нее. Купил хорошее вино, заказал в хорошем ресторане кучу всяких закусок и разносолов…
– Что ты молчишь? – спросил Урманов, открывая бутылку. – Расскажи что-нибудь, пожалуйста…
– Не хочу. Лучше ты расскажи – например, о своей работе… – безо всякого энтузиазма попросила она. – Аттракционы, которые вы делаете, опасны для жизни?
– Если технику безопасности не соблюдать – все может оказаться опасным! – хмыкнул Урманов. – Ну, за встречу… А вообще, у нас серьезная контора. Мы просчитываем все риски – как на человека действует ускорение аппарата, может ли он удариться о части аттракциона или застрять между ними, может ли он получить травму при внезапном начале движения, удариться о части посадочного места или пассажирского модуля, выпасть или быть выброшенным из пассажирского модуля…
Маруся слушала его вполуха. «Спросить, или нет? – с беспокойством размышляла она. – Но не может же все это длиться вечно! И потом, какой вопрос задать Урманову первым? „Послушай, Лёня, за что ты убил Арсения Бережного?.. Или начать как-нибудь издалека? Например, можно вполне невинно поинтересоваться: «Скажи-ка, Лёнечка, у тебя была в детстве кличка?“
Он усмехнется и скажет: «Да, в детстве меня звали Бобром. Смешно, не правда ли?..» А если не скажет, постесняется? Нет, нет, надо очень осторожно, чтобы уж наверняка!»