Магнолии, девушка, солнце…
Шрифт:
Вот и вся история – простая, невеселая и очень одухотворенная. С настоящей любовной сценой в конце между Шурочкой и Ромашовым…
…Притихнув, прижав ладони к губам, Маруся смотрела фильм, краешком сознания ужасаясь, что будет, если кто-то вдруг войдет в холл, помешает ей! Помешает ей смотреть на живого Арсения…
Но никто не вошел, никто не помешал.
Слезы текли у Маруси по щекам, но она не замечала их. Действительно, более точного попадания в роль и придумать было нельзя – Назанского должен был играть Арсений, и никто другой.
Только Арсений – кроткий, мудрый, бесконечно добрый!
В сущности, это именно он сейчас, с экрана, всей своей ролью сказал Марусе примерно следующее: «Не убивай. Ты будешь сожалеть об этом. Сохрани свою бессмертную душу. Прости. Все хорошо. Жизнь прекрасна. Я люблю тебя. Я тебя нисколько не ревную…»
Но именно поэтому Маруся и не могла отступиться!
Потому что Урманов не имел никакого права убивать Сеню.
Убить Арсения Бережного – ах, да это то же самое, что убить ребенка, невинного и чистого. Убить солнце. Убить небо. Убить то, что уже никогда, никогда, никогда не возвратится…
Маруся вернулась к себе в номер, умылась холодной водой. Словно во сне вышла к озеру, села на берегу, охватив колени руками. Ее любовь к Арсению и ее печаль были настолько велики, что сердце было готово вот-вот разорваться на кусочки.
– Маруся! А я тебя ищу…
Она вздрогнула, повернулась – рядом стоял Леонид Урманов.
– Ты искал меня? – без всякого выражения переспросила она.
– Ну да! Ты же сказала, что у тебя сегодня выходной… – Он сел рядом, положил ей голову на плечо. – У меня есть два билета.
– Каких еще два билета?
– Поехали на экскурсию, а? Там тетка в панаме всех с утра приглашает на экскурсию…
– На источник? – встряхнулась Маруся. – Что ж, поехали.
Битый час они тряслись в автобусе. Маруся молчала, глядя в окно, молчал и Урманов. Время от времени он брал ее ладонь в свои руки, вероятно, намекая на то, что Маруся теперь в некотором роде его собственность.
«Нет, он не влюблен в меня. Такие люди, как этот Урманов, ни любить, ни влюбляться не умеют. Некая заинтересованность во мне как в женщине – но не больше, – несколько отстраненно размышляла она. – Я для него – лишь подтверждение его мужской состоятельности. Потом он бы наверняка забыл обо мне или вспоминал бы с усмешкой, как большинство мужчин вспоминают свои победы. Да, я для него – обычный отпускной роман! Дурак…»
– …здесь, в середине девятнадцатого века, располагалась усадьба князя Трубецкого! – одышливо вещала экскурсовод в мегафон перед высыпавшими из автобуса туристами. – От нее остался лишь один фасад, но по нему мы можем судить, какое великолепное это было сооружение. Дух классицизма до сих пор тут витает! Пройдемте дальше. Здесь, на небольшой площадке у обрыва, расположен знаменитый источник…
Маруся и Урманов плелись в конце группы.
– …есть достоверные сведения, что в усадьбе Трубецких гостил проездом Александр Сергеевич Пушкин – наше всё, так сказать! Он пил воду из источника и остался очень доволен. Кстати, минеральный состав очень интересен… – экскурсоводша очень подробно перечислила его – вышло никак не меньше половины таблицы Менделеева. – А теперь вы можете сами продегустировать воду из источника. Не толкайтесь, граждане, соблюдайте очередь!
– Черт знает что такое… – усмехнулся Урманов, глядя на нервозную суету перед собой – граждане, вооруженные кружками и пластиковыми бутылками, очередность соблюдать не желали. – Чем дольше живу, тем больше убеждаюсь в том, что всеобщего счастья никогда не будет.
– То есть? – рассеянно спросила Маруся. Она подошла к невысокому бортику, ограждавшему площадку, и наклонилась. «Метров десять, пятнадцать… И острые камни внизу! Если кто-то свалится – наверняка разобьется вдребезги».
– Я о том, что большинство из нас не способно любить ближнего своего. Собственные интересы, собственные потребности – превыше всего! Мы ненавидим своих соседей, мы ненавидим всех тех, кто стоит у нас на пути…
«Наверное, это он о себе», – сообразила Маруся.
– Осторожно, ты свалишься, – он слегка отодвинул ее от края площадки. – Так вот, мы все испытываем друг к другу нестерпимую неприязнь и отвращение – замечала ли ты? Толкаем этих самых своих ближних локтями, отшвыриваем слабых и зазевавшихся, рвемся вперед – точно там, впереди, нас ждет какой-то особенный приз. Готовы передавить всех на своем пути, лишь бы успеть на вечеринку…
– Ну, не все такие… Ты преувеличиваешь, – покачала головой Маруся.
– Я тебя уверяю! – со злостью воскликнул Урманов. – Ты же не слепая, ты тоже видишь то, что творится вокруг… Любят только самых близких, самых родных, а всех остальных ненавидят. Как это в Гражданском кодексе – первая линия родства, вторая линия родства… Дальше второй линии счастья уже нет. Вон посмотри – та толстая тетка в шортах готова убить пенсионера в «гавайке» только за то, что у старичка целая связка пластиковых бутылок и он намерен все их наполнить водой. Она ж его ненавидит так, как будто бедный дедушка вырезал всю ее семью!
– Другие – это ад, – пробормотала Маруся. – Есть такая пословица…
– Точно! Абсолютно точно! А хуже всего то, что люди не способны оценивать себя правильно. Кто признается в том, что он жадина или подлец?
– А кто ты? – вдруг спросила Маруся, глядя Леониду Урманову прямо в глаза.
– Я? – неожиданно растерялся тот. – Я не знаю… ты хочешь меня оценить? Ты хочешь понять, чего я стою?..
Он привлек Марусю к себе и коснулся губами ее щеки. Она попыталась осторожно выскользнуть из его объятий, но он держал крепко.
– Милая… какая же ты милая! – жадно прошептал Урманов, своим дыханием щекоча ей шею. – Хочешь быть моим судьей? Ну что ж, суди меня, скажи – кто я, чего заслуживаю?..
Этот разговор, видимо, воспринимался Урмановым как игра, как шутка, но Марусе было совсем не весело. «Ты – негодяй и убийца. Ты заслуживаешь смерти!» – она едва сдержалась, чтобы не выкрикнуть это ему в лицо.
– Но нет, нет – ни ты, никто другой… никто не может судить, – сам себе возразил Урманов, прижимая Марусю к себе. – Это все слишком сложно, слишком субъективно… Для кого-то я, может быть, подлец, а для кого-то – самый лучший человек на свете, – он опять поцеловал ее.