Чтение онлайн

– Что тебе ясно? Я еще ничего не успела сказать!

Марик дернул плечом. Да давно уже все ясно. Маленький он, что ли. А потом она скажет: «Знаешь, у тебя будет братик. Или сестренка». Все это уже Костя Габриэлян проходил, кларнетист из их класса. Такое на переменах рассказывал! И как отчим его не замечает, и как мама вдруг стала придираться к каждой мелочи. А когда братик родился, так Косте пришлось репетировать в школе после уроков, потому что кларнет ребенку мешает. Словом, плевать всем дома стало на Костю.

Но мама ничего больше не говорила. Сидела, смотрела на Марата грустными глазами и молчала. Он тоже молчал. Наконец она встала, пошла к дверям. И уже в дверях обернувшись, сказала:

– Все-таки надо было тебя забрать тогда. Ты стал совсем чужим. Не знаю, сынок, кто из тебя получится, певец или музыкант. Но человек искусства не должен быть таким жестоким.

И вышла, всхлипнув напоследок. Марик проводил ее взглядом, встал, подошел к двери, плотно ее притворил, задвинул щеколду. Вернулся в постель, натянув одеяло до самого носа. И только тогда заплакал.

* * *

С Алисой Максимовной я встречалась всего один раз в жизни. Мы с Маратом ездили по Украине с гастрольным туром. График у него был сумасшедший: каждый день новый город, к тому же зачастую петь приходилось на стадионах. Он ненавидел стадионы за плохую акустику и за слабый контакт с залом, но, чтобы вместить всех желающих послушать Агдавлетова в концертные залы, пришлось бы давать по три концерта в день, что было для него неприемлемо. В Николаев, пятый по счету город, он приехал совершенно измотанный. Мы сидели в гостинице: Марик распевался, а я возилась с кипятильником, который никак не хотел нагревать воду – то ли напряжения в розетке ему не хватало, то ли еще что-то. Бытовые условия часто оказывались ужасными, хотя Марик уже считался артистом номер один и ему старались обеспечить максимальный комфорт. Но в тот раз Мопс, его администратор, не подсуетился. А может быть, в городе не оказалось гостиницы получше.

И вдруг телефонный звонок. Я снимаю трубку, и девушка со стойки регистрации сообщает, что к товарищу Агдавлетову хочет пройти… его мама! Я в растерянности передаю трубку Марату, он слушает, хмурится и резко говорит: «Пусть проходит». Кидает трубку на рычаг и отходит к окну. Закуривает. Я ничего не понимаю.

Открывается дверь, и на пороге появляется женщина. Маленькая, пухленькая, курносая. Типичная русская красавица, косы не хватает – у женщины модная короткая стрижка и идеально тонкие брови. И глаза у нее круглые и синие-синие. А Марик черноглазый, высокий, с азиатской перчинкой в правильных чертах лица.

– Марик! Сынок! – мелодраматично всплеснула она руками. – Я видела афиши. Разузнала, где ты остановился.

Марат улыбался. Только улыбка у него была какая-то странная. Даже не сценическая – он как раз не любил ничего изображать на сцене, если улыбался зрителям, то абсолютно искренне. Но в тот раз я видела, что уголки рта у него подрагивают. А забытая сигарета тлеет, зажатая между пальцев.

Конечно, я кинулась накрывать на стол. Кое-как заварила чай, нарезала подаренную Марату в предыдущем городе домашнюю кровяную колбасу, открыла пачку печенья. Марик очень любил застолья и выдрессировал меня в условиях самого жесткого дефицита подавать гостям все самое лучшее. Но кто мог предположить, что в небольшом украинском городе к нам нагрянет его мама?!

Марат меня представил как любимую девушку, и я тут же получила массу комплиментов от Алисы Максимовны. Мол, и красивая я, и хозяйственная, сразу видно, и обаятельная. Мне тоже нравилась улыбчивая женщина, подарившая миру и мне лично моего Марика. А вот лицо Марата мне не нравилось. И его напряженная поза, и то, как он курил одну сигарету за другой, распахнув настежь окно.

Разговор у них как-то не клеился. Чувствовалось, что не виделись они очень давно, и Алиса Максимовна об успехах сына знает только из телевизора – Марика тогда уже показывали во всех правительственных концертах, а «Четвертая студия» уже сняла про него получасовой фильм, который тоже транслировался время от времени. Марат рассказывал что-то про гастроли и новые песни, которые недавно включил в репертуар, про поездку в Италию. Алиса Максимовна ахала, охала, дула на давно остывший чай и повторяла, как сильно Марик вырос. Марику на тот момент было лет тридцать пять, и у меня возникал резонный вопрос.

Разумеется, он пригласил ее на концерт. Вызвал Мопса и велел выдать контрамарки. Мопс взвыл, потому что в зале не осталось ни одного свободного места. Но когда Марика волновали его проблемы? Для Алисы Максимовны поставили дополнительный стул в проходе, и она насладилась выступлением сына, как всегда великолепным. Больше мы не виделись.

В тот вечер я боялась к Марику подступиться. Обычно после концерта он становился веселым, шумным, его тянуло гулять по городу, в ресторан, если находился работающий допоздна, на романтические приключения в конце концов. Но тогда мы сразу вернулись в номер, Марик даже переодеться забыл. Сел у окна в концертной, насквозь мокрой рубашке, открыл коньяк – мы всегда возили с собой несколько бутылок хорошего спиртного на случай все тех же посиделок. Спрашивать я бы не решилась, но он сам заговорил. Рассказал, как мама то приезжала, то внезапно уезжала, а потом вышла замуж за какого-то режиссера провинциального театра, у нее родилась дочь от него. Через несколько лет– еще одна. Сестер Марик никогда не видел, с мамой связь не поддерживал. Он не бросил ни одной резкой или пафосной фразы в духе: «Она меня предала» или «Я ей не был нужен». Говорил сухо, корректно, словно для анкеты в каком-нибудь особом учреждении перед выездом на зарубежные гастроли. Но я слишком хорошо знала своего Марика. Чем сдержаннее он себя вел, тем больший вулкан кипел у него в душе.

Как Алиса Максимовна оказалась на Украине, в Николаеве, мы так и не поняли. То ли ее мужа туда перевели режиссерствовать, то ли сама она была на гастролях. Кажется, она занималась конферансом и работала в каком-то эстрадном коллективе. Хотя, вероятно, в те годы ей уже полагалось выйти на пенсию. Не знаю. И Марик не знал. Но больше мы о ней никогда не говорили. И я твердо знала, что для Марата семья – это оставшиеся в Республике бабушка Гульнар и дедушка Азад, Рудик и я. Ну и Мопс. В какой-то степени.

* * *

Рудик выглядел очень забавно: штаны до колен на помочах, белая рубашка и пионерский галстук. Но смешнее всего была его прическа: вечно торчащие в разные стороны волосы теперь были аккуратно зализаны на идеально ровный пробор, который каким-то чудом держался.

– Как ты это сделал? – поинтересовался Марик, стряхивая с пиджака невидимые пылинки.

Пиджак был предметом его особой гордости. Вельветовый, темно-бордовый. Ну немного длинноваты рукава, но их всегда можно подвернуть. К пиджаку прилагались черные брюки (нормальные, а не до колен, как у некоторых!), белая рубашка и, самое главное, бабочка! Тоже черная. Папина. Бабушка это особо подчеркнула, доставая ее из коробочки. Именно в тот момент, когда бабушка полезла в шкаф за папиной бабочкой, Марик понял, что она верит в его успех на конкурсе.

– Зубная паста, – шепотом сообщил Рудик. – Надо немного выдавить на руки и пригладить волосы. Папа научил.

Марик фыркнул. Он зубы чистил порошком. Но даже если бы и пастой, стал бы он мазать ее на волосы! Ну не торчат, зато блестят как сопли. Вслух, правда, ничего не сказал. Во-первых, Рудик и так слишком нервничал перед выступлением. Во-вторых, разговаривать с приятелем было не слишком удобно – тот с самого утра исключительно шептал, берег голос.

Они стояли в кулисах Дворца Республики и ждали своей очереди. Позади остались отборочный тур и несколько недель репетиций, но они пролетели для Марата почти незаметно. А сейчас он даже жалел, что все заканчивается: Алевтина Павловна постоянно снимала их с уроков и брала на репетиции, а заниматься пением вместо математики куда приятнее!