Мадам
Шрифт:
— Ты преувеличиваешь, явно преувеличиваешь, — она смотрела на меня сверху с дружелюбной снисходительностью.
— Преувеличиваю? Тогда подумайте, прошу вас, кем бы были все мы… да что мы!.. они,герои «Федры», и во что превратилась бы их трагедия, если отнять у них все, что они получили в наследство от своих создателей, артистов?… начиная от древнегреческих и кончая Расином. Без фундамента культуры, без табу и традиций, особенно без языка, без искусно составленной речи Ипполит был бы обычным самцом, в котором разыгралась похоть, а Федра… сукой в течке. А здесь у нас… Бог и сотворенный Адам в стиле Микеланджело или возвышенная аллегория человеческого разочарования, неосуществленности… И если уж об этом зашла речь, — опасаясь, что мне не хватит времени, я резко ускорил темп развития комбинации, — скажите, пожалуйста, какая из этих двух сцен произвела на вас большее впечатление? Признание Ипполита или признание Федры?
«Только скажи правду, прошу», — я опустил глаза, оживляя в памяти образ Мадам в театре, аплодировавшей после сцены, когда Федра сначала умоляла пасынка убить ее, а потом сама брала у него меч.
— Вторая, — услышал я. — А на тебя?
— Первая, — очнулся я от воспоминаний.
— Так я и думала.
— Почему?
— Потому что, как я вижу, ты сладенькое любишь… Вопреки тому, что декларируешь.
— А пани предпочитает горькое? — невольно смодулировал я памятную мне фразу Ежика.
— В искусстве — да. В жизни — нет, — она вынула руку из кармана и поправила юбку.
Я решил, что медлить нельзя.
Встал, подошел к полке, на которой стояли книги издательства «Плеяда», и вытянул из ряда том с драматургией Расина. Быстро отыскал «Федру», а там первый диалог Ипполита с Арикией.
— Вы не могли бы кое-что сделать для меня?.. — подошел я к столу. — Чтобы слегка подсластить жизнь… — и показал на раненую руку.
— Смотря что, — ответила она.
— Ах, ничего особенного!.. Пожалуйста, прочтите вот здесь, — я протянул ей открытую книгу и вернулся на диван.
Она посмотрела в текст и начала читать (даю в переводе):
— Царевна! Перед отплытием явился я к тебе, — О будущей твоей уведомить судьбе.— Немного дальше, — прошептал я, будто режиссер илисуфлер.
Она прервала монолог Ипполита и начала со второй реплики Арикии:
— Я так поражена, что не найду ответа. Уж не во сне ли мне пригрезилось все это? Сплю? Бодрствую? Понять не…— Простите, еще дальше.
— С какого же места? — спросила она с раздражением.
— От: «Преследовать, царевна?»
Она нашла это место и начала в третий раз:
Зло причинить тебе? Иль, чудеса творя, Ты не смягчила бы и сердце дикаря? Сколь не хулит молва мое высокомерье, — Я женщиной рожден, не чудище, не зверь я. Иль мог я помешать, чтоб красота твоя…— Как, государь?.. — вставил я по памяти последовавшее здесь восклицание Арикии.
Она с улыбкой взглянула на меня и продолжала:
— Себя невольно выдал я, Увы, рассудок мой был побежден порывом. Но, с ожиданием покончив терпеливым, Со строгих уст сорвав безмолвия печать И сердце обнажив, я должен продолжать. Перед тобой — гордец, наказанный примерно, Я тот, кто отклонял любовь высокомерно, Не признавал ее началом всех начал, Я, кто ее рабов надменно презирал, Кто с жалостью глядел на тонущие души В час бури, думая, что сам стоит на суше, — Был сломлен, подчинен всеобщей был судьбе. В смятенье изменил я самому себе.Она оторвала глаза от книги:
— Хватит или еще продолжать?
— Несколько последних строк.
Она несколько мгновений пристально глядела мне в глаза, потом покачала головой, будто хотела сказать: «Опасную игру ты затеял», и вернулась к тексту:
— Ты вспомни, что язык любви — язык мне чуждый, Не смейся надо мной. Моя бессвязна речь, Но знай, — лишь ты могла любовь во мне зажечь.Она опять прервала чтение.
— Ну вот, я читаю, — напомнила она.
— Хорошо, теперь моя очередь, — сказал я и попросил книгу.
Она соскользнула со стола и подала мне ее, после чего опять села в кресло напротив.
— Простите, но здесь я должен сидеть, а пани на моем месте, — я рассчитывал сманеврировать таким образом, чтобы она оказалась справа от меня.
— Почему? — удивилась она.
— Согласно композиции на картине Шарона. Кто здесь король? Конечно, пани. Поэтому прошу на диван, — я встал, освободив ей место. — Я же, как Расин, сяду в кресле.
— Однако, сколько же у тебя еще детства в голове, — она встала и пересела. — Ну и что ты мне прочтешь? — на мгновение она приняла позу Людовика XIV. — Чтобы звучало красиво и ритмично, — она подняла вверх палеи жестом шутливого предостережения. — Помни, в александрийских стихах нужно добавлять слоги, которые в обычной речи никогда не произносятся…
— Mais Votre Altesse! [229] Как я могу забыть!
— Allez-y donc, Seigneur [230] .
229
Но Ваше Величество! (фр.)
230
Тогда за дело, мсье (фр.).
Я перевернул страницу, открыв текст «большой арии» Федры, и начал читать:
— О нет! Все понял ты, жестокий! Что ж, если хочешь ты, чтоб скорбь свою и боль Я излила до дна перед тобой, — изволь. Да, я тебя люблю. Но ты считать не вправе, Что я сама влеклась к пленительной отраве, Что безрассудную оправдываю страсть. Нет, над собой, увы, утратила я власть. Я, жертва жалкая небесного отмщенья, Тебя — гневлю, себе — внушаю отвращенье. То боги!.. Послана богами мне любовь!.. Мой одурманен мозг, воспламенилась кровь…