Чтение онлайн

Хотя жители Браччано от природы деликатны и привыкли к иностранным гостям, они до сих пор таращатся па нас с Этель, когда мы идея звонить в «Гранд Италия» и ждем звонка за кофе и самбукой con la mosca. Мы, наверно, поразительная пара, хотя находимся в среднем возрасте; говорят, стали слегка полнеть. Оба высокие, мы представляем два полностью противоположных этнических типа. Обормоты с прилизанными волосами из Тольфы, избалованные матерями, смуглые, не ездившие по свету, глазеют смелее своих однокашников из Боччаио. Они не так глазели бы, появись Этель с мисс Эммет, с мистером Дуикелем, Пайном Ченделером или Аспенуоллом. Но я, наряду с Эйдрин с Тигриного Берега с Говорящими Животными, – черный. Китаянка с черным мужчиной – такую картину надо впитывать медленно, как «Коко-Кохо» на три тысячи лир.

Рассказанная мной история больше правдива, чем занимательна; в конце концов, я признаю возможность рассматривать правдоподобие, так сказать, относительно. Основная структура прочно опирается на истину, но, если бы было иначе, имело бы это большое значение? Со структурой меньше всего связаны сигареты синджантинки, хотя в определенном смысле это самое истинное во всем повествовании. Мне они нравились. До сих пор нравятся. У отца Этель есть друзья в Корее на высоких постах, которые мне их присылают коробками. Добра они не приносят, конечно, но, если дожил до пятидесяти, заработав лишь боль в промежности, зубную боль, приступы несварения и тому подобное, сорок синджантинок в день не убьют тебя, то есть меня. Как я уже сказал, основная структура основательно истинна.

Не старайтесь дистиллировать идею, даже чашку эспрессо конспективного смысла, даже краткое изложенье в стакане самбуки con mosca. Чтойиость сообщения составляет само сообщение. За особым смыслом обращайтесь к профессорам, это их дело из всего извлекать смысл. К профессору Кетеки, например, с его «Намеренными солецизмами у Мелвилла». Кстати, он познакомился с моим внуком в Колумбии и ненадолго ездил с ним на Каститу. Человек не только ученый, но как бы пророк, ибо в 1980 году он попал в тюрьму за попытку продолжить в своей семье педерастию. Помните, он был высокого мнения о Сибе Легеру. Насколько мне известно, сэр Джеймс Писмир был о нем невысокого мнения, равно как и о любом произведении литературы и искусства после 1920 года. Он провел юные годы в Новом Южном Уэльсе; может, его излюбленной книжкой был «Волшебный пудинг» Нормана Линдсея. Но он обговаривал с моим дедом небольшой щекотливый заем и поэтому с большой готовностью согласился отписать ему сарай в счет уплаты.

Если жаждете извлечь мораль, извлекайте. Извлеките несколько. Не стесняйтесь. Моя раса, как таковая, а также ваша раса вполне могут начать рассуждать в понятиях человечества в целом, прекратив ткать знамена из собственных воображаемых достижений или страданий. Да, Черное Прекрасно. Но только в продукции «Анны Сьюэлл». Кстати, Карлотта рекламирует нас по стереовидению: Тени для век «Цыпка», Средство для блеска гривы из фиговых листьев. Отец ее, невзирая на греческую фамилию, был очень черным, почему бы и нет? Ведь Меланхтон, [105] старик, – белокурая бестия.

Таким образом, мания полной свободы, это, фактически, маниакальное стремление к тюрьме, куда попадаешь с помощью кровосмешения. Таким образом, чем больше тебя принуждают не совершать инцеста (бедный греческий парень, повисший на древе с проткнутой ногой!), тем больше вероятность его совершить. Поэтому хорошая цель жизни – постараться добиться возможности позволять себе Более Высокие Игры. Как любая другая проклятая белиберда, которой вам довелось заниматься.

Моя дочь Бруна, по ее признанию, часто в последнее время видится с моим сыном Ромоло. Он, по крайней мере, ездит в Рим из Сиены по выходным, приглашает ее пообедать, сходить на последний фильм Феллационе или другого какого-то старого мастера. Я обрадуюсь, если какая-нибудь моя дочь выйдет замуж за какого-нибудь моего сына. Мне нравится движение жизни – дети влюбляются, выступают с птицами (незадолго до смерти Эйдрии, Слепой Царицы Птиц, в популярном периодическом издании была ее статья), возникает мороженое с новым вкусом, церемонии, муравейники, стихи, львы, львы, музыка в исполнении восьми китайских труб, подвешенных на экономично вырезанной, в высшей степени стилизованной совиной голове у нашего окна, которое выходит на озеро, обезумевшее, превращенное трамонтаной в сладчайшую какофонию, не лишенную страсти; внизу женщина зовет домой сына (его зовут Орландо; отец, говорит она, будет furioso [106] ), из металлической плинты на нашей крытой террасе вырвало ombrellone, [107] к обеду нынче брызжущий «фараон» с бутылкой «Меникоччи», – фактически все, что не кровосмесительно.