Чтение онлайн

Принялся Скороход искать сотников, командует:

— Занимай оборону, разбирайся!

Поздно. Расступились стрельцы, открыв простор огневому наряду. Сея панику и смерть, рявкнули пушки, тут же заиграла медная труба, и двинулись стрельцы. Вот они ускорили шаг. Не выдержали болотниковцы, побежали.

Поймал Митя коня, вскочил. А стрельцы уже накатились.

Кто-то завопил дико:

— Окружают!

Стрелецкие начальники орут:

— Круши ворье, бей протазанами!

— Ру-уб-и-и!

Два краснокафтанника насели на Скорохода. От одного саблей отбился, другого из пистолета застрелил. И понесло есаула в потоке отступавших.

День без передыху отходили. Благо стрельцы не преследовали. К вечеру устроили привал. Сошлись сотники. Митя сказал сердито:

— Не воинство, баранов стадо. Кто в дозорах стоял? Не знаете? То-то! Врасплох застали. Как перед Болотниковым оправдаемся?

Заруцкий отвернулся, будто его не касается. Сотники молчат, головы потупили. Наконец заговорили:

— Че после драки кулаками махать!

— За битого пяток небитых дают. Теперя порядок надобно наладить, к Ивану Исаевичу не толпой валить…

Глава 4

Болотников людом силен. Астрахань взбудоражилась. Царь Илейко — Петр Федорович. Василий Шуйский наряжает войско на воров. Царское войско побито

Взбудоражило Астрахань.

— Царя Дмитрия бояре извели!

— Убили государя! Своего царя на престол возвели!

— Враки, войско царя Дмитрия от Путивля на Москву двинулось! Дьяки Карпов и Каширин в митрополичьи палаты кинулись. Их монахи черные дальше сеней не пустили, вытолкали.

— Недомогает митрополит! Изыде, не тревожьте!

Ударил набатный колокол, Афанасий Карпов и Третьяк Каширин на звонницу взобрались, стрельца, осмелившегося бить в набат, сбросили с колокольни.

Сбежался люд к Приказной палате астраханского кремля, подступил к дьякам грозно:

— Эй, Афонька, эй, Третьяк, почто самоуправствуете? Зачем стрельца Семенку казнили?

— Гиль заводите? — взвизгнул дьяк Карпов. — Вам бы крест целовать царю Василию Иванычу, а вы воровство затеяли!

— Не царь Дмитрий нами правил, а самозванец Гришка Отрепьев! — завопил Каширин.

— Не брешите, дьяки! Мы уже и про Путивль наслышаны!

— Чего? Убили Лжедмитрия! — снова закричал Третьяк. — А что Путивль? Эко пустобрехи!

Из Приказной палаты выкатился воевода Хворостинин, оттолкнул Карпова.

— Брешут они, астраханцы. Жив царь Дмитрий. А бояре с Васькой Шуйским измену затеяли. Вот видите, — Хворостинин поманил из толпы стрельца, — это казанский стрелец Васька Еремеев к нам прибыл с подорожной от царя Дмитрия. Аль может мертвый подписи ставить? Царь Дмитрий наказал воеводе путивльскому князю Шаховскому полки на Москву слать.

— Что, дьяки, изоврались? — злорадно заорала толпа.

— Воры, чернь волжская! — затряс кулаком дьяк Карпов.

— Люд, почто обиды терпим?

Попятились дьяки, а Хворостинин пальцем в них тычет:

— Смерть Афоньке и Третьяку!

— А-а-а!..

Толпа давила с ревом. Подмяли Карпова и Каширина, добивали молча, с остервенением.

Князь Шереметев, выехавший из Москвы в Астрахань, узнав об астраханской смуте, остановился на полпути, срочно отписав Шуйскому: «…В Астрахани, государь Василий Иванович, князь Ванька Хворостинин и астраханские люди тебе, государю, изменили и нас, холопей твоих, в город не пускают».

Легкие боевые струги Илейки Горчакова, поднявшись вверх по Волге, убрали паруса верстах в десяти от Астрахани, укрылись от людских глаз за речным изгибом. Безветренная волжская ширь застыла. Струги замерли, не шелохнутся на воде.

Зеленеют поросшие густым кустарником кручи, глухие, лихим людям приют и раздолье. С высокого обрывистого берега следят за Волгой дозорные. Случится купеческому каравану с низовий идти либо вниз опускаться, волжской кручи не минуют.

На носу атаманского струга на персидском ковре лежит разморенный от обильной еды и вина Илейко Горчаков, смуглый, цыгановатый казак с золотой серьгой в правом ухе.

Илейке чуть больше двадцати, однако успел он заматереть, в силу войти. С раннего детства, ровно заячий след, запутана у него жизнь, ни родства не помнит, ни близких.

Лета четыре прожил у гребенских казаков на Тереке, и взыграла разгульная душа, шальная мысль в голове засела. Выдал себя Илейко за царевича Петра, сына царя Федора. Казаки сначала посмеивались над самозванцем, а пригляделись, каков в походах, назвали атаманом и царевичем признали.

С Терека подался Илейко с казаками-гулеванами на Волгу, купеческие караваны грабили, а по весне убили царицынского воеводу, перехватили царского посла князя Ромодановского, плывшего в Персию, казнили люто…

Встал Илейко, потянулся лениво. Жарит солнце, шелковый полог не спасение. Накинув поверх атласной рубахи дорогой кафтан, посмотрел из-под ладони на обрывистый берег. Не горит сторожевой сигнальный костер, значит, покуда нет купеческого каравана. Окликнул караульного:

— Не видать ли чего?

— Ниче, государь Петр Федорович!

— Гляди в оба!

Почесал бороду, задумался. Превратна жизнь. Покуда тепло, на Волге благость, а зима наступит, придется на Яик, в казачьи юрты подаваться.

— Госуда-арь, — донеслось с берега, — из Астрахани женка к те, соскучилась!

Загоготали на стругах.

— Цыц! — прикрикнул Илейко. — Взыграли!

На струг проворно взошла Илейкина астраханская любовь, глазастая, крутобедрая Анюта, игриво повела плечами:

— Ахти, государь мой, Петр Федорович, до чего же ты нарядный и красивый.

— Смолкни! — нахмурился Илейко. — Сказывай, зачем в таку даль перлась?

— Нелюбезно встречаешь, государь, — обиделась Анюта. — Я, поди, какую дорогу проделала, весть несла. — Поджала губы.