Люсипаф
Шрифт:
– Ой-ей-ей-ей-ей!
– тихо причитала Люси, раскачиваясь на стульчике.
– Хок, чпок, перекок!
– торжественно отбил дробь Пафнутий и развел руки.
– Ну?
– спросил он Люси.
– Лучше!
– ответила в пустоту Люси и, хватаясь за попадающиеся под руки предметы, начала двигаться к выходу.
Пафнутий обернулся к Маргинальному Моргу: - Прости, Юра, не успели тебе эту дрянь оборвать с потолка. Маргинальный Морг лежал пришпиленный к матрацу булавками Пафнутия и не реагировал.
– Но я забегу, Юра, и все очищу...
Пошли, Люси, пошли. До встречи, Юра, всего доброго! Дверь захлопнулась. И слышно было как наверху, наконец, из задницы что-то выскочило. Маргинальный Морг уверенно плюнул в потолок. Дуть было попросту опасно. Он плюнул еще раз. Сосисочники, как ни в чем ни бывало, заливались здоровым сосисочным хохотом.
* * *
Фефела вошел в свою комнату и остановился. За столом, окруженный горящими свечками, сидел собственной персоной он сам и что-то сосредоточенно записывал. Свечи плясали, создавая некую ауру вокруг него, и он не только ничего не видел и не слышал себя вошедшего, но, казалось, что слышал и видел нечто другое, схватывал это и уж каким-то ему одному ведомым способом записывал.
Фефела осторожно приоткрыл дверь. По коридору, давя насекомых, слонялся, как птеродактиль, пьяный Ферсит. Он плевался матом во все стороны света и грозил улице Жопина вторым пришествием, страшным судом и скорой расправой. По улице же с гулом, воем и скрежетом неслись тяжелые грузовики, раскачивая их дом. Железная брань Ферсита не утихала, а наоборот, нарастала. Он уже собирался вывести свой броненосец, поставить его поперек улицы и дать такой залп! Чтоб у всех этих грузовиков мозги на асфальт вылетели!
А за столом, окруженный светом желтых свечей, сидел и строчил Фефела. А другой Фефела, затворив за собой дверь, двигался осторожно к самому себе и чем ближе подходил, тем сильнее и сильнее чувствовал свое сходство с сидящим за столом. Тот было затих, но сейчас же снова встрепенулся и полетел перышком по бумаге, как сиреневый цветок одуванчика.
Фефела содрогался и восторгался: "Нос, волосы, глаза, лоб - все до тоненькой ниточки рта - мое! Откуда ты?!"
Он подступил совсем близко. Казалось не заметить уже и нельзя. Даже неприлично или возможно лишь покойнику. Но тот, застольный, сидел и схватывал что-то в воздухе, вскидывался и писал, писал.
Чтобы обратить на себя внимание Фефела хотел окликнуть себя, но слова не выдавилось изо рта. Лишь тонкая струйка воздуха, протиснулась между еле разжавшихся губ, и Фефела дунул.
– Фь-ю-ю!
– и свечи погасли, а сам Фефела, сидящий за столом растаял и воздушным дымком, вьющимся и беспредметным, взлетел со стула и исчез.
Он только и уловил, что свой запах, порхающий между стеаринового аромата. Фефела взялся за сердце и опустился на стул. Сидение было теплое.
– Никаких галюх!
– перед ним лежала исписанная его собственным почерком бумага. Он посмотрел: так и есть, гороскоп Люси. Фефела тронул пальцем чернила и запачкался.
– Никаких!
– повторил он торжественно еще раз.
– Пифагор Пифагорович!
* * *
Лопоухий сидел на кухне в трусах и в майке, лопал лапшу и поглядывал в окно: что там? Вверху солнце, облака, самолет, вороны, а внизу он увидел вдруг широко шагающего по тротуару Зигфрида и машущего ему руками. Лопоухий сделал приглашающий жест. Зигфрид в шесть секунд был наверху, и с удовольствием жал кнопку звонка. Поздоровались.
– А теперь к делу, Бока. Ты нужен... Райхсканцелярии!
У Лопоухого задрожали колени. Он подошел к Зигфриду и спросил чуть ли не на ухо:
– Что-нибудь серьезное, Дима?
– Да нет, - отмахнулся рукой тот.
– Так, деловые будни.
– А что надо-то?
– успокаивался Лопоухий.
– Да, практически ничего. Поднести одну вещицу. Она не легкая. Сами не могут. А надежный из всех, мне известных, только ты. Так что выручай!
– Конечно!
– радостно подхватил Лопоухий. Он уже смеялся над своими коленками, и натягивал на них брюки. Застегнул рубашку, галстучек.
– Готово!
– бодро, как пионэр, вскрикнул Лопоухий через сорок пять секунд.
– Ну и пошли!
– командовал Зигфрид.
– А вырядился-то! Как на парад!
– Дело Райха для меня!..
– выпрыгивал из себя Лопоухий.
– Это верно, - махнул рукой Зигфрид.
– Это правильно, Бока!
"Лапша еще осталась, черт! И порядочно осталось-то!" - сокрушенно думал Лопоухий, пока спускались по лестнице.
– "А, приду - доем!" - нашел он неожиданно для себя самого выход, и так обрадовался, что засветил со всего размаху ногой по соседскому почтовому ящику.
– Тема? А!
– вопросительно глядел он на Зигфрида.
Зигфрид, ничего не отвечая, хмыкнул, а потом так впечатал кулаком по другому ящику, что вся система ящиков качнулась и рухнула с металлическим звоном, треском и скрежетом на пол.
– Здорово!
– раздалось Лопоухое восклицание. И они, как ни в чем не бывало, солидно вышли из парадного. Бабушка Сикушина уже набирала срывающимся с диска пальцем 02 и докладывала: - Скорее выезжайте. Пунцовая 2. Треск, скрежет, грохот! В телефоне посмеялись и послали ее к черту.
* * *
Маргинальный Морг спал. Десятки солнечных зайчиков расположились на его успокоившейся физиономии. Маргинальный Морг спал. А его Астральное тело...
Оно шаталось по небесному простору, давя серые и розовые цветы облаков, каталось верхом на лихих метеоритах, пугало сверхзвуковых летчиков. Словом, занималось всем тем, что от души можно придумать для собственного увеселения Астральному телу.
В это время за перегородкой на кухне в сумеречном свете заката сидели Фефела, Зигфрид и Лопоухий. На столе вверх ногами лежало тяжелое фарфоровое блюдце с германским орлом времен третьего Райха, и полукругом мелом начерчены были буквы и цифры. Составлялся спиритический сеанс. Дрожала свеча и как могла освещала лица собравшихся.