Чтение онлайн

– Это неправда, – прошептал он. – Неправда.

– Я же вижу, какой ты. Это правда.

Ее стопа больше не касалась его кожи, но оставалась рядом с его коленом.

– Ближе, – сказала она, и когда он придвинулся, все еще стоя на коленях, она приподнялась и потянула его вниз, к своей груди.

– Мне нужен твой рот – вот здесь. Стань снова младенцем. И я воспитаю тебя так, чтобы ты забыл ненависть и знал только любовь. И стал мужчиной.

– Жанетта, Жанетта! – сказал он хрипло, протягивая руку к шнуру лампы. – Я уберу свет.

Но она не дала это сделать:

– Нет, пусть останется. – И отняла руку. – Ладно, Хэл. Выключи его. На время. Если тебе нужно уйти обратно в темноту, уходи. Далеко-далеко. А потом возродишься. И выйдешь на свет.

– Нет, пусть будет! – прорычал он. – Я не во чреве матери, и мне не нужно возвращаться туда. Я возьму тебя, как армия берет город!

– Не будь солдатом, Хэл. Будь любовником. Ты должен любить меня, а не насиловать. И ты не сможешь взять меня, потому что я возьму тебя в окружение.

Ее рука нежно скользнула на его плечо, она чуть выгнула спину – и вдруг он оказался окружен. Его будто током ударило – ощущение, похожее на то, что было, когда она целовала его в шею, но гораздо сильнее.

Он хотел уткнуться лицом ей в плечо, но она обеими руками уперлась ему в грудь и с неожиданной силой приподняла его.

– Нет. Я должна видеть твое лицо. Особенно в тот момент, потому что мне нужно видеть, как ты растворишься во мне.

И она все время держала глаза широко раскрытыми, будто пыталась в каждой клеточке своего тела запечатлеть лицо возлюбленного.

Хэла это ничуть не смутило, потому что сейчас он не заметил бы, если бы в дверь вломился архиуриэлит собственной персоной. Однако он обратил внимание, хотя и не задумался о том, что зрачки у нее сжались до карандашных точек.

В Гавайском Союзе алкоголиков отправляли к Ч – для них не существовало никаких методов психологической или лекарственной терапии. И Хэл был вынужден обратиться за лекарством для Жанетты к тем самым деятелям, которые породили болезнь. Хоть и притворился, будто лекарство нужно ему самому.

– На Озанове пьют все, это не составляет проблемы. Алкоголиков у нас немного, их лечат эмпатией и возвращают к норме. Почему же ты не хочешь, чтобы я тебя проэмпатировал?

– Прости, наше правительство это запрещает.

Тот же предлог служил раньше извинением, что он не приглашает Фобо к себе.

– Да уж, ваше правительство – суровые ребята, – сказал Фобо и разразился долгим приступом воющего смеха.

Затем заговорил серьезно:

– Тебе и к выпивке прикасаться запрещено, но это тебя не удержало. Однако не буду уличать тебя в непоследовательности. У меня как раз есть то, что тебе нужно: легкосвет. Мы добавляем его в ежедневную порцию спиртного, день ото дня увеличивая дозу легкосвета и снижая дозу алкоголя. Через две-три недели пациент уже пьет девяностошестипроцентный легкосвет. На вкус разницы нет или почти нет – пьяница в большинстве случаев ничего не заподозрит. Продолжаем лечение – и пациент избавляется от алкогольной зависимости. Есть лишь один недостаток.

Фобо выдержал интригующую паузу и добавил:

– Пациент легко подсаживается на легкосвет!

И завыл, хлопая себя по бедрам, тряся головой так, что мелко дрожал хрящеватый нос, – и смеялся, смеялся, пока слезы на глазах не выступили.

Когда же Фобо справился со смехом и вытер слезы платком в форме морской звезды, то сказал:

– На самом деле специфический эффект легкосвета в том, что он открывает пациента для разрядки того психологического напряжения, что заставляют его пить. С ним можно вести терапию эмпатией и одновременно отлучать от стимулятора. У меня нет никакой возможности подливать его тебе тайком, я рассчитываю на то, что ты серьезно заинтересован в эмпатическом лечении. Когда будешь полностью готов, скажи мне.

Хэл отнес бутылку к себе домой. И каждый день незаметно подливал ее содержимое в жукосок для Жанетты. Он надеялся, что сам сможет вылечить Жанетту, когда легкосвет начнет действовать.

В то же время и его самого «лечил» Фобо. Почти ежедневные разговоры с эмпатом поселяли в нем сомнения в религии и науке гавайцев. Фобо прочел жизнеописания Исаака Сигмена и изборник «Ворфо»: «Пред-Тору», «Западный Талмуд», «Пересмотренные Писания», «Основы сериализма», «Время и теология», «Личность и мировая линия». Комфортно устроившись за своим столом, со стаканом жукосока в руке, кувыркун подвергал сомнению математику даннологов. Хэл настаивал, Фобо опровергал. Он указывал, что в основе этой математики ложные допущения, что рассуждения Данне и Сигмена покоятся на подпорках ложных аналогий, метафор и притянутых за уши интерпретаций. Уберите эти подпорки – и конструкция рухнет.

– Кроме всего прочего, – говорил Фобо, – позволь мне указать еще на одно из доброго десятка противоречий, скрытых в вашей теологии. Вы, сигмениты, верите, что каждая личность ответственна за все, что с ней происходит, и что никого, кроме себя, винить нельзя. Если ты, Хэл Ярроу, споткнешься вдруг об игрушку, брошенную моим беспечным ребенком – счастливое, счастливое дитя, избавленное от ответственности! – и оцарапаешь локоть, значит, ты сделал это потому, что хотел нанести себе вред. Если ты серьезно пострадал при «несчастном случае» – то это никакой не случай: ты сам согласился актуализовать потенциальность. Ты мог, напротив, согласиться с тем, что твоя личность не будет в этом участвовать, и таким образом актуализовать иное будущее.

Если ты совершаешь преступление, то значит, желаешь это сделать. Если ты попадаешься, то попадаешься не потому что был настолько глуп, что совершил преступление, и не потому, что полицейские умнее тебя или обстоятельства сложились так, что ты попался в руки – как же вы их зовете-то, – уззов? Нет, это происходит потому, что ты пожелал быть пойманным. Каким-то образом ты управляешь обстоятельствами.

– Если ты умираешь, умираешь потому, что хотел умереть, а не потому, что на тебя наставили пистолет и выстрелили. Ты умер, потому что пожелал перехватить эту пулю. Ты согласился с убийцей, что тебя можно убить.

– Конечно, такая философия, и такая твердая вера для Церства очень даже шиб, потому что избавляет Церство от любых претензий, если ему приходится пороть тебя или казнить или облагать несправедливым налогом или еще как-то обращаться с тобой, ограничивая твою свободу. Очевидно, если бы ты не желал быть выпоротым или казненным, или обобранным, или объегоренным, ты бы этого не допустил.

– Конечно, если ты не соглашаешься с Церством или пытаешься ему противостоять, это происходит потому лишь, что ты пытаешься реализовать какое-то псевдобудущее, из числа осужденных Церством. Тебе, индивидууму, ни в коем разе не победить.