Чтение онлайн

Тут ангел поцеловал его.

Вообще-то поцелуй ангела Фред представлял себе несколько более возвышенным. Здесь же, если честно, поцелуй был довольно слюнявый, не особенно робкий, обмусоливший все лицо.

Открыв глаза, Фред увидел, что над ним стоит черная собака. Ага, собака мертвых, как бишь ее, Цербер, страж того света. Позади собаки стоял исполин — Харон, вероятно, рулевой челна мертвых, на котором его сейчас переправят через Стикс, в темное царство Аида. Паромщик, Харон, вот он я…

— Я Август, — сказал Харон.

Фред поднял глаза. Август, проводник в царство мертвых? Август казался слишком молодым для такой должности. И разве короткие кожаные штаны, прочные горные ботинки и засученные рукава рубашки подходящая форма одежды для последней переправы? Бинокль, болтавшийся на широкой шее Августа, мог пригодиться, чтобы разглядеть другой берег, берег царства мертвых, но для чего шляпа с кисточкой из меха серны?

На предплечье мужчины Фред увидел татуировку — русалку с элегантным рыбьим хвостом и стоячими грудями. Фред опять рухнул навзничь.

Его спас тот молодой человек из трактира «У серны».

Фред ничего не сказал. Он лишь тяжело отдувался.

— Чокнутый, — сказал Август.

Вскоре после этого Август и Фред сидели на скамье перед хижиной у озера. На потемневших бревнах за их спиной бегали солнечные зайчики: поверхность воды показывала на своем экране кино. Август тихо и умиротворенно смотрел на озеро. Рубашка Фреда была разорвана, лицо чумазое, однако чувствовал он себя великолепно.

Август достал из кармана рубашки упаковку табака и бумагу и свернул себе цигарку. Табак он положил на стол перед Фредом.

— Хошь, не? — спросил Август.

— Но ты ведь говоришь и по-немецки?

— Хочешь или нет?

— Я не курю, — сказал Фред.

Август зажег цигарку и с наслаждением втянул в себя дым.

— Глянь-ка, уж. — Август указал на озеро.

Змея без усилий оставляла на поверхности воды податливый, гибкий след и быстро продвигалась вперед.

— Головастики как раз превращаются в лягушек и выходят на землю. Стол для змей празднично накрыт, — объяснил он.

— А ты ведь и впрямь умеешь говорить красиво и правильно, — заметил Фред.

— Ну, если надо, — ответил Август.

Фред и Август смотрели вслед змее, которая подплыла к другому берегу и скрылась под кустом.

— Ты разбираешься в зверье? — спросил Фред.

— Было бы глупо, если бы не разбирался.

— Почему?

— Я же участковый лесничий.

— Участкового лесничего я представлял себе иначе.

— С белой лохматой бородой? — засмеялся Август.

— По крайней мере, без татуировки.

Зазвонил мобильник Августа. Он провел короткий разговор, в котором речь шла о состоянии дорог и троп.

— Почему твой мобильник действует? — спросил Фред почти возмущенно.

Август не без гордости поднял свой телефон.

— Берет даже здесь, на озере. Но тоже не всегда.

— Лесник с татуировкой и со смартфоном, — обозначил Фред.

— Я наблюдал за тобой с полчаса. Снизу, через бинокль. Вначале подумал, ты браконьер. Но для браконьера ты слишком неуклюж. Ты вообще-то хоть знаешь, что был, считай, уже труп? — спросил Август.

— Можно, я все-таки сверну себе одну? — спросил вместо ответа Фред.

— Я думал, ты не куришь.

— Я бы с удовольствием начал.

— Это никогда не поздно.

Август пододвинул табак Фреду. Фред ловко свернул себе сигарету. Подождал одно мгновение. Закурил, сделал затяжку и смотрел на цигарку так, будто она была первой в его жизни. Август издал громкий свист. Айша, черный лабрадор, побежала от озера к хижине. Вскочила на скамью между мужчинами и села, учащенно дыша. Картина счастья.

Дорогая Сюзанна!

Во-первых, сразу: я жив. Вы сейчас, наверное, подумаете: типично для Фреда Фирнайса — даже прилично умереть не умеет. И будете правы. А я скажу Вам еще кое-что: я этому рад. Да. Я рад, что я еще жив.

Это высказывание, наверное, удивит Вас ввиду той скорее безутешной картины, которую я являл собой в последние месяцы. Но перед лицом смерти, совершенно реальной, настоящей смерти, на скалистом склоне, хрупкость которого даже самые худшие берлинские панельные дома возводит в ранг мраморных дворцов, и после моего спасения одним лесничим, обладающим силой Геркулеса и посланным мне небесами, я одумался. Нет, одумался — не то слово. Я очувствовался. Первый раз за многие недели, а может, и годы, я ощутил в сердце нечто вроде радости и благодарности. Благодарности за то, что живу на этом свете. Да еще в таком красивом месте, как здесь.

Тем не менее я передал с Августом мое вчерашнее письмо к Вам. Может быть, тогда Вы лучше поймете, какое преображение произошло во мне. Август, кстати, и есть тот лесничий, напоминающий Геркулеса. Я несколько хаотичен. Только не расписывайте себе Августа как альпийского дедулю или вроде того. Он молод и вместо бороды носит татуировку на руке с крайне удавшейся русалкой — тем фантастическим существом, к которому он с раннего детства необъяснимым образом испытывал влечение. Он, разумеется, — как это, видимо, свойственно всем людям в этой отрезанной от мира местности, — немного неотесан. И неухожен, совсем как некоторые городские типы из берлинского андерграунда.

Я прямо-таки вижу Вас, слышу, как Вы иронично посмеиваетесь, но дело совсем не в этом. Признаюсь, вчера на закате мы с Августом здорово проголодались и истребили целый кусок грудинки с полбуханкой хлеба — запасы, которые Август, по счастью, постоянно держит наготове в своем рюкзаке. И снова я вижу, как Вы жмуритесь в улыбке — о, господин вегетарианец ест грудинку, не приходится ли ему после этого плакать? Но эту грудинку, дорогая Сюзанна, Август сделал сам, приправил розмарином и чесноком и несколько недель коптил. Со свежим черным хлебом это на вкус просто божественно! Рябиновый шнапс я мог бы после этого и вовсе не употреблять, я и без того уже был счастлив, но мне, разумеется, не хотелось показаться невежливым, так что я принял предложение Августа оставить мне бутылку. Проводить его до машины после нашего небольшого перекуса я был, честно признаться, уже не в состоянии. Кроме того — и это сегодня удивляет меня самого, — я и не хотел никуда уходить от хижины.