ЛЮБЛЮ
Шрифт:
на глубине и мелких рыбёшек, прячущихся между камнями.
«Всё это было, – думал он, – и всё это будет».
У Степана было два билета, он покупал второй билет из расчёта на
то, что с ним поедет отдыхать Галина или Фёдор. Мама с мальчиком,
судя по всему, имела один билет, не хватало ещё одного пассажира.
За три минуты до отправления поезда их появилось сразу двое.
Один из них был в военной форме, а другой в обычном, гражданском
костюме, но, судя по всем невидимым приметам, тоже военный. Тот,
что был в форме, с погонами майора, тотчас напомнил о дефиците
времени и достал из своего портфеля бутылку лимонной водки,
складной туристический стакан и два бутерброда, завёрнутые в фоль-
гу, состоящие из ломтей чёрного хлеба и жареных яиц. На всякий слу-
чай извинившись перед молодой женщиной, майор, обращаясь к сво-
ему спутнику в гражданском костюме, сказал:
– Ну, Миша, мы с тобой сами про себя всё знаем, а другие про
нас ничего не знают. Давай!
Миша осторожно поднял до краёв наполненный стакан, и, про-
шептав «давай» – выпил содержимое. Следом, торопясь, выпил и май-
ор, знающий всё про себя и про Мишу. Поспешно пережёвывая чёр-
ный хлеб и жареные яйца, лежавшие на нём, оба заговорили о взаим-
ных звонках, письмах, телеграммах и очень быстро допив последнее,
говоря: «приезжай, теперь ты адрес знаешь», пошли к выходу.
В это время к окну купе, в котором остался Степан и мама с ре-
бёнком, подбежал взъерошенный мужчина. Был он под градусом и,
судя по всему, приходился мужем молодой женщине. Не говоря о том,
о чём он думал, а думал он, это было видно – как хорошо бы было же-
не на Кавказ не ездить – стал лепетать:
– Езжай, езжай. Скатертью дорога! А я сейчас в ресторан пойду!
Он говорил и при этом показывал сторублёвку.
Не отвечая ему, женщина высунула руку в приоткрытое окно, и,
воспользовавшись замешательством говорившего, выхватила сторуб-
лёвый билет. Поезд в тот же миг тронулся. Взяв сына за руку, женщи-
– 229 –
на молча вышла из купе. Стоявший на перроне мужчина, заплакав са-
мым унизительным образом, стал идти за движущимся вагоном и
кричать в окно:
– Отдай! Эй, ты, скотина, отдай!
Опомнившись на мгновение и сообразив, что изнутри на него
смотрит молодой человек, а не жена, он, всхлипывая и сморкаясь, об-
ратился к нему: «Позовите, пожалуйста, скотину».
Степан безучастно смотрел на него, не двигаясь с места, поезд
набирал ход и вскоре перрон, вместе с просящим остался позади, а та,
кого он называл скотиной, сама вернулась на своё место, с милой
улыбкой в сопровождении Миши.
Не прошло и минуты с момента отправки, как Миша сознался,
что является политическим заместителем командира части. Выиски-
вая языком по сусекам рта оставшиеся от бутерброда крошки, демон-
стративно разгрызая их передними зубами, он завёл с пятого на деся-
тое без начала и конца дорожный разговор. Вставляя, где следовало и
не следовало слово «начисто», которое, видимо, в женском обществе
являлось заменителем матерных слов.
Воспользовавшись тем, что Миша в своём повествовании обра-
щался более к молодой маме и её сыну, нежели к нему, Степан вышел
из купе и пошёл по узкому проходу в тамбур. В тамбуре было душно,
у железного шкафа с надписью «осторожно – высокое напряжение» и
табличкой «не курить» стоял старичок путеец, одетый в старый, ла-
танный, форменный костюм и полинявшую от времени железнодо-
рожную фуражку.
– Закурить не найдётся? – Спросил старичок, ласково погляды-
вая на Степана.
Взяв из предложенной пачки сигарету и, закурив, поинтересовался:
– На Юг, стало быть? Отдыхать? С компанией?
Весь его облик, добрые глаза, сердечный интерес, всё распола-
гало к откровенному разговору. Но Степан, неожиданно для себя
замкнулся и на все его вопросы сумел сказать лишь угрюмое:
– Один.
– Что ж, понятно. Дело молодое, – одобрил старичок и хотел
ещё что-то добавить, как вдруг в тамбуре появилась знакомая провод-
– 230 –
ница и, обращаясь не к путейцу, дымящему сигаретой, а к Степану,
сурово и с расстановкой сказала:
– В вагонах поезда курить запрещено!
– Бросаем, милая. Бросаем, – затараторил старичок и, послюня-
вив пальцы, затушил сигарету.
Проводница ушла, а оставшихся в тамбуре стало швырять из
стороны в сторону, поезд скакал со стрелки на стрелку.
Степан вспоминал потом, что ему как раз в этот момент стало
плохо. Случилось ли это от слов проводницы, сказанных со злобой,
или от духоты, царившей в тамбуре, или же явилось следствием нерв-
ного расстройства? Определённо на это ответить нельзя. Состояние
его было таковым, что всё происходящее с ним виделось ему как бы
через аквариум с водой или же как происходящее не с ним. Он пом-
нил, как просил открыть дверь, как ворвавшийся в тамбур ветер уда-