Чтение онлайн

В подтверждение своих слов юноша указал на их скудный ужин. Танасиса недавно зачислили в полицейскую академию, где иногда кормили, поэтому тем вечером он не был голоден. Девочки ели молча, слушая споры братьев. Панос говорил без остановки.

– Мало им того! Немцы вымогают у нашего правительства средства! А ты говоришь, что эти люди наши друзья!

Но Танасис твердо стоял на своей позиции. Его мнение не переменилось, даже когда стало известно о нелепых «заемах» – немцы потребовали у греков денег, чтобы покрыть стоимость оккупации. Он по-прежнему поддерживал правительство коллаборационистов, не подвергая сомнению их поступки, и верил, что однажды брат смирится с немецким влиянием в стране.

– И тебе, и окружающим стало бы проще, принимай ты вещи такими, какие они есть.

– Но ведь даже Цолакоглу [13] хочет урезать платежи! – возразил Панос.

Это была правда: даже премьер-министр вышел из терпения и требовал от немцев снисходительности.

Темис не вступала в споры. Панос говорил об огромной несправедливости. И Фотини стала одной из многих в Афинах, кто умер той зимой от голода. Греция находилась на грани гибели.

После смерти Фотини Темис потеряла всякий интерес к школе. Возможно, войди жизнь в привычную колею, она и вернулась бы к учебе. Однако никто не знал, когда все наладится. В классе сильно ощущалось отсутствие самой яркой ученицы, ее место в переднем ряду пустовало. Правда, не было еще более десятка ребят. Зная, что немецкий и итальянский языки стали обязательными предметами, Темис не огорчалась, если приходилось пропускать школу.

Вместо гимназии Темис каждый день наведывалась в бесплатную столовую. Еще до открытия на улице растягивалась длиннющая очередь, люди терпеливо ждали на холоде или под дождем, пока она с другими женщинами-волонтерами нарезала овощи и кипятила воду в котлах. В десять утра они подавали жиденький суп.

Каждый день Темис высматривала в очереди мать Фотини. Если кирия Каранидис нуждалась в еде, она бы пришла? Темис внимательно изучала толпу. Многие потеряли человеческий облик: люди с детскими телами и стариковскими лицами, мужчины с выпученными глазами, женщины с щетиной на лице и руках – естественная реакция организма на холод и голод. Многие были босыми. Некоторые ослабли настолько, что едва держали в руках миску.

Каждый день Темис возвращалась домой с тем же вопросом.

– Сколько же это продлится? – спрашивала она, ища поддержки у брата.

Правительство коллаборационистов не вселяло в греков уверенности, что ситуация улучшится. В первую очередь удовлетворяли нужды оккупантов, и все, кто не мог покупать продукты на черном рынке, жили в ужасных условиях.

– Если получится, – сказал Панос сестре, – нацарапай на стене какое-нибудь словечко, только смотри, чтобы тебя не застукали. Сейчас сгодится все, чтобы деморализовать этих ублюдков.

Писать на стенах казалось Темис бесполезным, но Панос был настроен оптимистично и пообещал, что вскоре Греция избавится от немцев.

– Возможно, правительство не станет ничего делать, – сказал он Темис, – а вот другие люди…

– О чем ты? – оживилась она. – Что-то назревает?

Поговаривали, что немцы уведут войска, но это оказалось лишь словами. Спасло то, что торговцы достали припрятанные запасы, и цены временно упали.

– Темис, кое-что уже происходит.

Хотя они и были одни дома, брат говорил тихим голосом.

– Что? – радостно прошептала она.

– Каждый час, каждый день все меняется.

– Но что именно? – нетерпеливо спросила Темис. – Расскажи мне! Расскажи!

Панос старался защитить сестру, но при этом хотел переманить ее на свою сторону. Скоро ему потребуется прикрытие.

– Я кое-кому помогаю, – протараторил он. – По соседству живет одна женщина. Иногда она прячет у себя британских солдат. Ни за что не угадаешь, кто она такая, но я еще никогда не встречал такой отважной женщины.

– И что же ты делаешь?

– Ты ведь знаешь, что я работаю в кафенионе? Ее дом как раз напротив, и я могу следить за улицей, отвлекать солдат, если людям, которым она помогает, сложно уйти. Это совсем рядом, на соседней с Патисион улице. Я выполняю и другие мелкие поручения, например ищу ненужную одежду.

– А это опасно?

– Да. Ты не должна рассказывать йайа. Или другим. Танасис вмиг арестует такого, как я.

– Конечно, я им не скажу. Клянусь.

Панос знал, что Темис умела держать язык за зубами.

– Могу я тоже что-нибудь сделать? – с рвением спросила Темис. – Я хочу помочь. Скажи, что мне делать!

– Пока ничего, – ответил Панос. – Но я спрошу у Лелы…

– Лелы?

– Так ее зовут. Лела. Лела Караяннис. Я скажу, что ты с нами. И если что-нибудь понадобится…

– Я сделаю что угодно, лишь бы помочь, – пообещала Темис.

– Помни – никому ничего не говори. Ни слова. Темис, это вопрос жизни и смерти. Ты ведь понимаешь?

Панос знал, что Сопротивлению для хитрых маневров может пригодиться такой внешне невинный подросток, как Темис, тем более что она выглядела моложе своих лет. Подозрения оккупантов обычно падали на парней, в то время как истинные исполнители ходили у них под носом – наивные девушки или бабушки.

Темис радовалась, что Панос доверился ей и что у нее появилась возможность внести свой вклад. Она не хотела мириться с существовавшим порядком и надеялась, что вскоре ее позовут на важное дело во благо родины.

С потеплением на улицах стало меньше трупов, но из-за инфляции и нехватки товаров большинство не могли запастись продовольствием. Правительство не имело сил исправить ситуацию, и к концу 1942 года только Танасис сохранял оптимизм. В отставку ушел премьер-министр Георгиос Цолакоглу. Его место занял Константинос Логофетопулос, изучавший медицину в Германии и женатый на племяннице немецкого фельдмаршала.

– Уверен, он справится лучше, – радостно сказал Танасис, вернувшись домой из участка.