Любавины
Шрифт:
Засадили Гриньку в тюрьму.
Вскоре, воспользовавшись заварухой семнадцатого года, когда не до него было, он сбежал, и ночью с двумя товарищами нагрянул к старику Быстрову.
Про эту историю рассказывали в деревне так.
…Быстров круглый год жил на пасеке со своей старухой. А в эту ночь, как на грех, осталась у них ночевать дочь Вера. Засиделась допоздна и не захотела идти домой.
Пасека была недалеко от деревни – на виду. А в деревне, с краю, жил сын Быстрова – Кирька.
И вот спит ночью Кирька, и снится ему такой сон: подошел к нему какой-то человек, взял за нос и говорит: «Спишь? Отца-то с матерью убивают». Вскочил Кирька сам не свой – на улицу. Смотрит, а в отцовском доме такой свет в окнах, какого по праздникам не бывало. И пес – цепной кобель у них был, Борзей звали – аж хрипом заходится, лает. Кирька схватил лом – и туда, как был – в подштанниках.
Прибежал, подкрался к окну, заглянул. Видит: сидят за столом трое – Гринька и его дружки. Гринька – посередке. Пьют. На столе всевозможная закуска, оружие ихнее лежит. Рядом ни живая ни мертвая стоит сестра Вера – прислуживает им. Отца с матерью не видно.
В тот момент, когда заглянул Кирька, у них как раз кончилась медовуха. Гринька послал одного в погреб – нацедить из логуна свежей. Тот пошел… Кирька с ломом – к крыльцу. Встретил – и ломом его по голове. Тот вытянулся. Кирька опять к окну. Ждали-ждали те двое своего товарища, не выдержали – поднялся еще один. Кирька опять к крыльцу. И второго уходил так же. И тут уж не выдержал сам – ворвался в дом, размахнулся ломом. А он возьми да зацепись за матку в потолке, лом-то – криво пошел. Только по плечу вскользь задел Гриньку. Гринька – за наган, но не успел. Кинулся на него Кирька… Покатились вместе на пол. Гринька был здоровее – подмял Кирьку под себя и подтаскивает к столу – к нагану. Сестра догадалась, смахнула со стола наганы, а дальше не знает, что делать. Стоит как вкопанная. А Гринька душит ее брата – тот посинел уж. Едва прохрипел сестре:
– Борзю…
Сестра кинулась во двор, отцепила кобеля. Пес в три прыжка замахнул в избу и с ходу выдернул Гриньке два ребра. Гринька взвыл дурным голосом, бросился в окно… Вынес на себе раму и ушел.
– Где отец? – спрашивает Кирька.
Сестра показала на кровать, а сама грохнулась на пол – ноги подкосились.
Кирька отдернул одеяло… Под ним лежат отец с матерью рядышком. Мертвые.
С тех пор долго Гринька не появлялся. Ездил Кирька и с ним человек пять мужиков, искали его по тайге. Но разве найдешь! Отлеживался Гринька, как медведь, в глухом месте.
Потом Кирька переехал с семейством жить в другую деревню, и это дело забылось.
И снова Гринька объявился; стали опять ходить слухи: ездит по деревням с товарищами, колупает мужичков побогаче. Поймать не могли.
И наконец Гринька попался… В своей же деревне, до обидного просто.
Лунной, хорошей ночью подломил конюшню Ефима Беспалова, выбрал пару жеребцов, взнуздал… И тут на пороге появился сам Ефим:
– Здорово, Гринька!
Гринька вскинул голову – на него в упор смотрят два ствола тульской переломки, с картечным зарядом… А чуть выше – внимательные глаза хозяина.
Гринька улыбнулся:
– Здорово, Ефим.
– Пойдем? – предложил Ефим.
Гринька постоял в раздумье.
– Не отпустишь?
– Нет.
– Заплачу хорошо…
– Нет, Гринька, не могу.
Гриньку посадили на ночь в пустую избу, шесть человек несли охрану. А утром стали судить своим способом. Дали в зубы большой замок, надели на шею хомут, связали за спиной руки и повели по деревне. Рядом несли смоленый конский бич; кто хотел, подходил и бил Гриньку.
Завелись с конца деревни… Шли медленно. Охотников ударить было много.
Гринька смотрел вниз… Поднимал голову, когда кто-нибудь подходил с бичом. Прищурив глаза, затравленно и зло глядел он на того человека. Долго глядел, точно хотел покрепче запомнить. И распалял этим своим взглядом людей еще больше. Били что есть силы, старались угодить по лицу, чтоб не глядел так, сволочь такая!… А он глядел. Когда было особенно больно, он на мгновение прикрывал глаза, потом снова вспыхивал его звериный, бессмысленный взгляд, не умоляющий о пощаде, а запоминающий.
К середине деревни Гринька стал спотыкаться. Рубаха на нем была изодрана бичом в клочья. На лицо страшно смотреть – все в толстых красных рубцах. Кровь тоненькими ручьями стекала на шею, под хомут.
Таким застали его Платоныч и Кузьма.
Платоныч задыхался, не мог бежать… Слабая грудь не выдерживала.
– Беги один, останови! – махнул он Кузьме.
Кузьма, отмеряя длинными ногами сажени, скоро догнал шествие.
– Прекратите! – звонким, срывающимся голосом крикнул он.
Кто– то засмеялся в ответ. Никто не остановился. Даже Гринька не обрадовался, не замедлил шаг. Какой-то невысокий растрепанный мужичок взял Кузьму за руку и охотно пояснил:
– Это у нас закон испокон веков – за конокрадство вот так судют.
Кузьма забежал спереди, вынул наган. Уже спокойнее сказал:
– Прекратите немедленно! Вы не по закону делаете. На это у нас есть суд.
Шествие сбилось с налаженного шага, спуталось, но еще медленно двигалось на Кузьму. Он стоял посреди дороги – длинный, взволнованный и неуклонный. И не очень смешной – с наганом.
– Первого, кто его сейчас ударит, я арестую!
Гринька остановился. Мужики тоже остановились. Окружили Кузьму, доказывая свою правоту.
Подошел Платоныч. Коротко, авторитетно распорядился:
– Сними с него хомут и веди в сельсовет. А я объясню людям, что такое советский закон.
В сельсовете Кузьма вылил на голову Гриньке ведро воды, усадил на лавку. Руки развязывать не стал – до Платоныча.
Гринька, навалившись грудью на стол, сонно моргал маленькими усталыми глазами.