Любавины
Шрифт:
– Норсульфазол Пирамидоныч.
Оленька так и покатилась.
– Оленька, – так она представлялась всем. – А почему вас так зовут?
– Потому что я в аптеке работаю.
– Нет, серьезно? – Оленька посмотрела на Степана; тот сморщился, как от зубной боли, и с тоской посмотрел на Пашку. – А меня как бы назвали, если бы я в аптеке работала? Валерьянкой?
– Валерьянкой лечат сердце, – авторитетно пояснил Пашка, – а от вас… кхм… это – наоборот – болеть начинает.
Оленька опять засмеялась.
– Какие у вас красивые бусы! – заметил Пашка.
– Да ну… красивые. Обыкновенные.
– Вот именно, что необыкновенные. Они очень идут вам.
– Серьезно?
У Степана заболело сердце. Он курил, сплевывал в сугроб и в десятый раз, наверно, перечитывал надпись на дощечке, на дереве (они стояли в садике, возле клуба): «По газонам не ходить!».
– Можно я посмотрю? Хочу своей девушке купить такие же.
– Пожалуйста.
Пашка воткнул нос в бусы.
– Шикарные бусы!…
«Вот же зараза!… – злился Степан. – Нужны ему эти бусы, как собаке пятая нога».
– Это Степан Прокопьич подарил?
– Что вы!… Степан Прокопьич считает это мещанством – сделать подарок девушке. – Оленька засмеялась. Пашка тоже подхихикнул.
– Ошибаешься, Степа. Хоть ты и руководитель теперь, а все равно ошибаешься.
«Нет, какой паразит все-таки!…», – мучился Степан. Упорно молчал, смотрел на табличку негромко и фальшиво насвистывал «Пять минут».
– В кино пошли? – спросил Пашка.
– Да. Говорят, интересная картина. Вы не видели?
– Нет.
– Пойдемте с нами? – предложила Оленька.
«Все, готова! – горько изумился Степан. – Стоило поточить с ней лясы, и она испеклась».
– С вами?… – Пашка мельком глянул на Степана, нахмурился и посмотрел на часы. – С удовольствием бы, но… в аптеку надо – инвалиды ждут, – опять дурацкая улыбочка, пожатие рук… – Хе-хе…
– До свиданья.
– До свиданья.
– До свиданья, Степа!
– Будь здоров.
Пошли.
Оленька посмотрела на Степана, улыбнулась.
– Это твой друг, да?
– Друг, – Степан был мрачнее тучи.
– Ты чего такой?
– Ничего.
Некоторое время шли молча.
– Хороший парень. Верно? – спросила Оленька. – Шутник…
– Он трепач хороший – это да.
– Да в чем дело-то? Вот не нравится мне в тебе…
– Ладно, – сказал Степан. – Нравится, не нравится… Нечего было идти, если не нравится.
– Я могу уйти. Пожалуйста, – Оленька серьезно обиделась.
– Ну и что?
Оленька, ни слова не говоря, повернулась и пошла назад.
Степан продолжал шагать к кинотеатру. На какое-то время он перестал соображать – что к чему. Знал только, что надо идти вперед и не оглядываться. И он шагал и ничего не видел перед собой. Какая-то оглушительная пустота враз обрушилась на него и парализовала все чувства. Осталось одно тупое желание – шагать вперед, делать все так, как делали бы они вдвоем.
Он взял билет, вошел в зал и стал смотреть картину. Картину он, конечно, не видел, хотя старательно пялил глаза на экран.
«Это даже к лучшему, что так получилось, – думал он. – Лучше уж сразу… Жизни у нас все равно бы с ней не было, раз она такая. Я бы только измучился с ней. Пошла? – пожалуйста, будь здорова!»
Он высидел сеанс, вышел со всеми вместе… И тут на него навалилась такая тоска, хоть становись на четвереньки и вой.
«Выпить надо, – решил он. – А то пойду к ней унижаться».
Взял в дежурном ларьке бутылку водки, выпил в тракторном вагончике, который стоял во дворе конторы РТС, закусил снегом и пошел к Любавиным.
– Бусы, говоришь, понравились? – спросил он с порога, наводя на Пашку пьяный, страшный в тоске своей, взгляд. – Хорошие бусы?…
Пашка сразу сообразил, в чем дело, прикинул расстояние от порога до скамьи, где он сидел, – на случай, если Степан кинется: можно было успеть отскочить к печке и схватить клюку или сковородник.
– Ты что, чернил выпил? – спросил Пашка.
Степан медленно пошел к нему; он очумел от водки и от горя.
– Сколько я тебя, кобеля, знаю, столько ты вредишь людям… Получи хоть один раз за это…
Пашка поднялся с лавки. К печке за клюкой не побежал: Степан нетвердо держался на ногах, можно было обойтись без клюки.
– В чем дело, друг? – спросил Иван; он сидел за столом, разбирал карбюратор.
– А вот у братца спроси… вот у этого!… – Степан размахнулся и ударил по воздуху. Пашка увернулся.
– Степан!…
– Что-о?… – Степан опять размахнулся правой и неожиданно крепко завесил Пашке левой по уху. – Что?!
Пашка качнулся, переступил ногами… В мгновенье подобрался, подшагнул к Степану и умело дал ему в челюсть. У Степана ляскнули зубы. Пашка еще раз изловчился, опять достал по челюсти… Из Пашки, наверно, вышел бы хороший боксер: Иван заметил, что он нисколько не изменился в лице, не ослеп от злости. Глаза были напряженно внимательны, ловили каждое движение противника, искали открытое место.