Любанька
Шрифт:
– Ты ешь хорошенько, ешь. А то...
– Он чуть было не сказал: а то настоящим мужиком не станешь, как привычно наставлял за обедом в заводской столовой своего ученика, и вовремя спохватился.
Покосившись из-под густо нависших бровей, он поразился, какая она вблизи - маленькая, легонькая; с худенькими незагорелыми плечами, поцарапанными коленками и тоненькими, с голубыми жилками руками, - все в ней будто неправдашнее и все, однако, настоящее, живое. Хрустя огурцом, она отвечала ему спокойным и дружелюбным взглядом.
– Ну, вот и поели, - и, долго примериваясь, выбрал наконец самое подходящее имя: - Любанька.
Уважающий во всем порядок, Сергей Иванович принялся заворачивать в газету яичную скорлупу, крошки; девочка, любопытствуя, дотронулась до. его руки, погладила овальный, чуть лиловатый, как начавшая зреть слива, ноготь.
– Почему у вас такие большие ногти?
Сергей Иванович на какое-то мгновение замер, почувствовав, что от прикосновения ее розовых приплюснутых пальчиков у него защекотало, и почему-то не под ногтем, а в горле.
– Такие уж уродились.
– И, сглотнув этот щекочущий комок, поднялся.
Остаток дня, работая, Сергей Иванович нет-пет да и останавливался, словно прислушиваясь к самому себе, качал головой. Поди ж ты, разговорился как! Да еще с кем?
– с крохой. Своих детей у него не было; получалось так, что не было их - по крайней мере, таких маленьких, и у соседей, - эта сторона жизни никогда не касалась его. Кроме того, в представлении Сергея Ивановича именно с ребятишками были связаны всякие недоразумения и неприятности: после них-то чаще всего и приходилось ему вставлять разбитые стекла, чинить поломанные заборы или еще что-нибудь подобное делать. К детям, к детству, говоря коротко, он давно уже относился как маложелательной, хотя, конечно, и неизбежной стадии, только преодолев которую человек становится тем, кем он должен быть и для чего появляется на свет, - работником... Усмехнувшись, он посмотрел на свои ногти: действительно большие. И задумчиво, удивляясь, что обращает внимание на такую ерунду, помял на конце пальцев плоские наплывшие мешочки, которыми чувствовал на ощупь каждую шершавинку на дереве и ловко, не роняя, зажимал ими самый мелкий шурупчик...
На следующее утро, когда Сергей Иванович, стоя на козлах, зашивал фронтон, внизу снова раздался знакомый тоненький голосок:
– Сергей Иванович, здравствуйте, это я.
– А, Любанька пришла!
Вбив гвоздь, Сергей Иванович спрыгнул, стянул с головы сделанную из носового платка повязку, защищающую от солнца, - в ней, наверно, он совсем страшилище!
И, радуясь своей предусмотрительности, достал из кармана квадратик шоколадки:
– Держи-ка.
Люба - она была сегодня в том же коротеньком сарафане, но с голубой лентой в светлых волосах - на всякий случай уточнила:
– Это мне?
– Тебе, тебе.
– Спасибо, - поблагодарила она, и получилось это у нее так степенно, по-взрослому, что Сергей Иванович, старый сучок, умилился. Вот ведь человечек!
Девочка доверительно поделилась всеми своими новостями - что ходила вчера с бабушкой в баню, что вечером приехал отец, а сегодня утром видела в лесу настоящую белку. Сергей Иванович забрался наверх, тихонько засвистел, что случалось с ним в самых исключительных случаях. Работалось сегодня на удивление: заранее напиленные по размеру доски ложились плотно, фаска в фаску, гвозди входили в податливую древесину с двух ударов - как в масло. Внизу, прислоненный к дубу, стоял, поблескивая спицами, велосипед. Любанька то прибирала щенки и стружки, тоненько напевая, то бегала по поляне, мелькая за деревьями, - все это создавало у Сергея Ивановича неведомое прежде ощущение какой-то наполненности, значительности.
Потом они обедали: Сергей Иванович - с аппетитом, не спеша и обстоятельно, Любанька - скорее за компанию; поклевав, словно воробышек, она грызла огурец, не признавая ни ножа, ни соли, весело щебетала. Не особо вникая, Сергей Иванович слушал ее, как слушают, не особо вникая, в лесу птиц; два синих ласковых солнышка поминутно касались его обычно замкнутого резкого лица, и оно отмякало, - Сергей Иванович сам чувствовал это какими-то непривычно расслабленными мускулами.
– А вон папка идет!
– сказала Любанька.
В хороших шерстяных брюках, в белой рубашке с засученными рукавами, небритый, с подпухшими веками и все-таки молодой и статный, Володька, как звал его прежде Сергей Иванович, опустился на траву, усмехнулся - вместо приветствия:
– Чего ж ты и в выходной вкалываешь?
– Надо.
– А может, это - сообразим?
– щелкнул себя по горлу Владимир.
– Нет уж, уволь.
– А я вот, видишь, гуляю!
– Куражась, Владимир небрежно ерошил светлые волосы дочки, стоявшей рядом, она терлась щекой о его широкую ладонь, синие, устремленные на Сергея Ивановича глаза ее сияли.
– Неделю вкалываю, воскресенье - мое, отдай!
– Все калымишь, - с внезапной неприязнью сказал Сергей Иванович.
– Будто ты не калымишь?
– Я от уважения, - объяснил, как вбил гвоздь, Сергей Иванович, считая, что этим все сказано.
– Деньги-то за уважение возьмешь?
– ухмыльнулся Владимир.
– Возьму. Потому что - труд.
– Вот, вот! Не один получается...
– Владимир беззлобно выругался.
Сергей Иванович недобро крякнул.
– Ты брось это паскудство!
– По его крутой скуле, взбухая, катился желвак.
– При ней-то - олух!
– К ней не пристанет, - беспечно отмахнулся Владимир.
– Верно, дочка?
К ней действительно не приставало - девочка смотрела на Сергея Ивановича все так же кротко, только маленькие губы ее были сейчас поджаты. Сергей Иванович сказал еще жестче:
– Все одно - паскудство. Понял?
Пропустив замечание мимо ушей или сделав вид, что оно его не касается, Владимир поинтересовался:
– Чего ж хозяина твоего пе видать?
– Приболел, - помедлив, нехотя отозвался Сергей Иванович.
– С сердцем что-то.
Любаньку окликнула бабушка; стоя у забора, она издали звала ее протяжно и настойчиво, как кличут телят:
– Люб, Люба, Люб!..
Владимир легонько подтолкнул дочку в спину.
– Беги, пойдешь с бабкой в город.
– Зачем, пап?
– В глазах девочки мелькнула тревога.
– Мать проведаешь и назад придешь, - успокоил отец. Проводив ее взглядом, он как-то по-человечески, без куража сказал: - Вот такая, мужик, получилась чертовщина. Была баба, да скурвилась. Ровно ей в подол горячих углей насыпали - году потерпеть не могла.