Шрифт:
Джелем
Я не стерегусь обманщиков, ибо неосторожен должен быть я.
Так хочет судьба моя.
Фридрих Ницше
Группа туристов всю ночь взбиралась на гору. Мы хотели первыми улыбнуться большой золотистой корове – она не спеша брела к нам с востока. Вначале дорога была широкой. Путники трещали пустяками, шутками на всех языках мира, но с каждым метром гора всё яростнее отбирала у нас дыхание, силы. Люди карабкались молча, садились на валуны у дороги, обжигали рот кофе, платили арабам за осликов цену, которую те называли.
Ближе к вершине, как и должно быть, тропа стала каменистой и узкой. Я умирал от желания присесть отдохнуть, но видел впереди парня: крепкую спину, кудри, что танцевали под каждым порывом ветра; и думал: «Он остановится перевести дыхание – и я тоже». Не догадывался, что дом этого человека – дорога, и не стоило мне с ним тягаться.
На вершине горы, кто в спальном мешке, кто под одеялом из верблюжьей шерсти, странники дожидались рассвета. Один я пришёл без доспехов. Был молод, никогда не мёрз, потому и в то путешествие отправился в лёгкой куртке. Застегнул все пуговицы, вжался в скалы, чтобы защититься от ветра. Вдруг заметил: тот самый юноша, кучерявый и коренастый, сидит под пледом, толстым, колючим, и глядит на меня сверкающими глазами.
– Эй, – позвал он и приподнял край своего покрывала.
Я нырнул под его накидку. Кивнул:
– Спасибо.
Юноша приткнулся ко мне горячим плечом, похлопал тёмной рукой по колену.
– Эх ты, нельзя ходить невооружённым в горы, – сказал он с сильным мычащим акцентом.
Я поглядел на его горбатый нос, на индийские брови; а в глазах, обманчивых, мутных, росли сосны, петляли реки, овечки грустно трясли головами. Только тогда понял, что оказался рядом с цыганом.
Нашарил под курткой бумажник.
– Ты боишься меня? – цыган посмотрел с усмешкой. – Сердца у вас меньше абрикосовых косточек, честное слово. Это я должен тебя бояться.
– Чего тебе меня бояться?
– Ты что? Не помнишь? Ну да, вам нравится забывать то плохое, что вы сделали другим людям.
– Да о чём ты?
Слова с его губ посыпались, как лепестки роз от сильного ветра:
– Когда Византию пристрелили, как старую лошадь, мы снова перетекли в дороги. Но шерстобитов, оружейников и ювелиров опередили паршивые скороходы: воришки, колдуны, шарлатаны. Оттого, когда мы пришли на ваши земли, нас встречали факелами, как волков. В Швеции жестокие дети в морщинах вешали нас на деревьях. В Майнце наших женщин пороли и клеймили раскалённым железом. Немцы отрезали нам уши, а в Англии убивали даже тех, кто с нами просто водил знакомство. И гнали, отовсюду нас гнали…
– Так это было давно, – сказал я, но цыган сделал вид, что меня не услышал.
– Но мы смогли выжить, скрылись лесами. Вот скажи, как нам было не красть, если вы не брали нас на работу? Печатали в своих журналах картинки, как мы воруем ваших детей и едим их.
Цыган жёг меня янтарём взгляда.
– Видишь, я тебя не боюсь после всего, что было. Да не оглядывайся ты, я здесь один, просто пришёл посмотреть на солнце. Ты тоже один, но ты один постоянно. Знаешь почему? Дай я тебе погадаю.
Я помнил, что так начинаются все их обманы.
– Гадают только женщины, – произнес я, чтобы от него отвязаться.
– Женщины гадают чаще, но все мы, цыгане, это умеем. Если есть талант, почему бы им не заработать?
Пока я в растерянности кусал губы, перед цыганом сел мужчина, который всё это время стоял рядом с нами и слушал.
– Парень, тут такое дело…
Я отошёл к краю площадки, наблюдал за рождением солнца. Время от времени косился на цыгана, который раскладывал карты для человека в синей спортивной куртке.
Когда цыган остался один, я снова примостился с ним рядом. От света первых лучей его смуглое лицо стало красным, и счастливым – от заработанных денег.
– Послушай… – начал я.
– Джелем, – сказал он с укором.
– Послушай, Джелем, я тут подумал: почему вы, цыгане, никогда не гадаете себе сами? Ведь могли заранее знать обо всех ваших бедах.
Он поманил меня к себе и прошептал:
– Кто знает будущее, тот слабый. Кто знает будущее, тот живёт в страхе. Погляди на того, в синей куртке. Сам не свой. Пришёл за рассветом, но сейчас даже солнца не видит. Нам, цыганам, ни к чему такие пытки. Мы весёлый народ. Ты видел, как мы танцуем? Слышал, какие мы поём песни?
Джелем прикрыл веки и, тасуя старые карты, поглядел на восходящее солнце.
Ночи без Амаранты
Липкие тропические ночи. Ящерица забилась в угол. Угрозой нависает паутина с мёртвыми жуками. Гамак качается тихонько. Впору склеить веки, но Тони гонит сон едва видит, как жена крадётся в его дрёму, чтобы мучить.
– Проклятая, как наводит золотые кудри! Как стоит в реке по бёдра, полоскает юбки! Изгиб её спины для глаз, как битое стекло для пятки. Сдалась же им эта дорога!
Ни агуардиенте, ни табак не старили его как ночи без любимой Амаранты. Ногти больше не тянутся к струнам гитары, ладони не скучают по тамбуринам, сердце не просит петушиной крови. По мраку течёт шёпот:
– Амаранта… уж лучше б объявили голодовку, чем разом все скрестили ноги. Подумать только: отдают колечки и носят свои тряпки шлюхам, чтобы и те нас не принимали.
Тони прокачался в гамаке до утра. Убогий холостяцкий ужин из сосиски и варёной маниоки нетронутым стоял на табуретке.
Артуро тоже не спалось. Он глядел на вмятину от головы невесты на подушке.
Хавьер не выносил пустой кровати. Ночи напролёт сидел у дома, где закрылись женщины, как матери невинно осуждённых сидят перед тюрьмой и молят Бога.
Чего только не наблюдал я за пять столетий: отравленные ртутью реки; тощих партизан, выменивающих у мальчишек пули на сырые яйца; крестьян, выдёргивающих из земли фасоль, чтобы посеять коку; иностранцев, которые будили кирками и динамитом моих речных и горных духов. Сами не марали рук, свозили негров – теперь их кости устилают русла и овраги. Но даже в годы рабства и вторжений не видел я столько страданий.