Ловкость рук
Шрифт:
Снова безумство. Вслух он повторил:
– Я умер.
Он взял пачку сигарет и осторожно положил ее в карман. Кортесар поджидал его у двери.
– Все в порядке. Пошли.
– Убить его, говоришь? – Агустин уперся коленками в край стола и откинулся на стуле назад. – Это впечатлительно. Как бы это сказать… Даже романтично. – Он замолчал и ехидно добавил. – Но это не подходит.
Анна стояла напротив Агустина по другую сторону стола, устремив взгляд на причудливые блики огня. На лестнице перегорели все пробки, и пришлось зажечь свечу.
– Ты уверяешь, что смогла бы сделать это одна, не так ли? – Глаза на помятом лице Мендосы чуть-чуть скосились в ее сторону.
– Да.
– И ты даже согласна, чтобы тебя арестовали, или, может быть, ты покончишь с собой?
Когда Аугустин говорил в таком тоне, Анна не знала, куда он клонит. Она начала раскаиваться, что затеяла этот разговор. Теперь уже поздно отступать.
– Это не представляет никакого интереса.
– Нет, представляет.
Дрожащей рукой Мендоса указал на клетку с канарейкой, которую ему совсем недавно подарила Лола. Клетка была маленькая, с цветными прутьями; прежде чем вспорхнуть с жердочки, канарейка в нерешительности помедлила.
– Ты и глазом моргнуть не успеешь, как тебя схватят.
– Ничего подобного. Я все предусмотрела.
Агустин жестом оборвал ее.
– Нет. Ты ничего не предусмотрела, и если ты сделаешь, как говоришь, то я и медяка не дам за твою шкурку.
Он хотел было сказать еще что-то, но внимательно посмотрел на птицу: комочком застыв на жердочке, она выглядела беззащитной и печальной, точно маленькое чучело, точно увядший цветок.
– Не понимаю, – сказала Анна.
– Короче говоря, это детский лепет.
– Детский лепет?
– Да. Любой тупица-новичок придумал бы то же самое: отсутствие улик и мотивов преступления. Чем больше ты будешь придумывать, тем скорее выдашь себя.
«Надо немножко остудить эту головку, – подумал он. – У девочки есть мысли, но она должна привести их в порядок…» Вот странно, ему снова хотелось выпить. Ликер Урибе был поистине чертовский.
– Надо поговорить спокойно. Ты пришла сюда с дельным предложением, и мы его обсудим. Если хочешь знать, я его одобряю. Но в таком виде это дело не может заинтересовать ни меня, ни кого другого. Счеты, которые ты собираешься свести с этим человеком, касаются только тебя одной, я тут ни при чем…
Он медленно зажег трубку и несколько раз с наслаждением затянулся.
– Никто не станет помогать тебе, не получив ничего взамен. К тому же в твоих интересах затемнить это дело. Например, кражей. Ты говоришь, служанка упоминала о шкатулке с драгоценностями. Прекрасно! Вот деталь, которая может придать делу совсем другой оборот. Но ты не имеешь права просить помощи, не предлагая за нее определенной платы…
Анна смотрела на Мендосу растерянная, сбитая с толку.
– Не понимаю, какую выгоду ты можешь извлечь из этого дела. Или ты берешься за него ради денег, но в таком случае…
– Но в таком случае?… – повторил Агустин.
Девушка закусила губу.
– Ничего. Я ничего.
Мендоса выпустил изо рта трубку, и она скользнула между пальцев.
– Послушай. Необходимо» замести следы. Пустить ищеек по ложному следу. Если ты будешь действовать одна, попадешься. Ты же знаешь привратницу. Они все объяснят политическими мотивами. В лучшем случае сцапают через две недели. А я, поверь, не желаю корчить из себя мученика. Это дело интересует меня по многим причинам, но мне не хотелось бы влипнуть по-дурацки. Кроме того, деньги…
Он неопределенно махнул рукой. Трепетный огонек свечи причудливо осветил темную бутылку шампанского. Тени на стене, словно призрачные, объятые ужасом существа, отступали, закрыв лицо руками.
– Тебя арестуют и ты добьешься только того, что отправишься на долгую прогулку в Африку. И это обязательно случится, если ты не послушаешься меня.
Панорама комнаты, будто покрытая глазурью: бутылка, свеча и сам Мендоса, сидевший в глубине, отразились в ее круглых темных зрачках, как в перевернутой линзе бинокля.
– Я все осмотрела и проверила, – сказала Анна. – За квартирой никто не следит, и стоит только выйти на улицу…
– Ты ошибаешься. – Несколько лет назад Агустин вместе со своими приятелями участвовал в одном ограблении, тогда он предложил и разработал план, который теперь повторил. – И я тебе объясню в нескольких словах, почему. Ты договорилась со служанкой, но надо как следует скомпрометировать ее, иначе нельзя поручиться, что она будет молчать. А ты оставляешь свидетеля, который в критический момент может показать против тебя. Если ты думала убить его одна, то нечего было посвящать меня. Я не должен был ни о чем знать, даже как друг.
Зажегся свет, и в одно мгновение комната обрела свой обычный вид. Птичка недвижно и удивленно разглядывала людей. Мендоса задул свечу и продолжал:
– Никто не знает, что думает о нем другой и что он может сказать за спиной товарища. Доверяться значит действовать вслепую. Никто не поручится, что будет держать язык за зубами и не станет болтать. А ты в свое дело и так уже посвятила двоих. Если, – добавил он вопросительно, – ты не говорила об этом с кем-нибудь еще?
– Нет, – ответила Анна, – я никому ничего не говорила.
– Хорошо. Двоих вполне достаточно.
– Я бы от всего отпиралась… – сказала Анна. – Ведь улик не было бы…
– Ради бога, не наивничай. Запела бы как миленькая. Ты знаешь, что случилось с канарцами.
Агустину доставляло удовольствие унижать ее. Уже больше двух часов Анна находилась в его мастерской после безуспешных попыток связаться с ним через Урибе. От ее уверенности в том, что она составила блестящий план, Мендоса в несколько минут не оставил и следа, и радости ее сменилась стыдом и замешательством.