Чтение онлайн

Старая лошадь Зина, не сходя с места, поглядывала на меня с хорошо выраженным насмешливым восторгом: «Видал миндал! Да ты полюбуйся, как он выкаблучивается перед этой рыжухой!.. Вот потеха!..» И шлепала губами, произнося загадочные звуки, похожие на «Ух!» и «Ах!». И вдруг вижу я, ошеломленный донельзя, как Зина, эта довольно-таки пожилая лошадь, подбирает живот, изгибает по-лебединому шею, откидывая ее назад горделиво, поднимает хвост султаном и враскорячку идет вприпляску!.. Она пробегала передо мною туда-обратно, карикатурно повторяя танец игривого стригуна, и поворачивала голову ко мне, оскалившись в улыбке, глаза у нее блестели, воодушевленные, насмешливые, — она определенно хотела мне сказать: «Ловко я его передразнила? Я ведь тоже кое-что умею!..»

И что оставалось думать впечатлительному мальчишке, обожающему волшебные сказки, склонному к фантазерству, о такой ненормальной, с крестьянской точки зрения, лошади, как Зина? Ее вполне разумное поведение порой приводило меня в замешательство, пугало. Я очень жалел Зину, уважал, любил, но и побаивался, как мог побаиваться мальчишка чего-то или кого-то обладающего необоримой притягательной силой, загадочного и не поддающегося простым детским объяснениям. Я воображал ее чуть ли не заколдованным человеком.

Действительно, в ее поведении было много непонятного. Попробуй объясни, например, почему Зина так остро реагировала на оскорбительный, глумливый смех балбесов. Соберутся, бывало, около нее, привязанной, конечно, развлекаясь, начнут язвительно реготать и показывать на нее пальцами. Она забеспокоится, затопает ногами, завизжит возмущенно, озираясь на обидчиков…

Я часто задумывался, пытаясь понять эту умную лошадь с сильно покалеченной нервной системой. Хотелось выявить истоки ее разумности, «образованности». Приставал к пожилым хуторянам с расспросами: «Откуда она взялась? Чья была до коллективизации? Почему постоянно ходит на кладбище к одной и той же могиле? Кто в ней похоронен?» И вот как-то дядя мой, Леонтий Павлович, посоветовал мне:

— Ты бы сходил к деду Прокопу Волошину. Он знает о Зине поболее других.

И однажды, направляясь за доброй водой к Песчанскому колодезю, я заехал к деду Прокопу Волошину, жившему на краю нашего хутора.

Очень стар был уже дед Прокоп, толст, малоподвижен — дальше завалинки у камышового тына не подвигался, и голос имел басовитый, раскатистый.

— Ага, заинтересовался! — удовлетворенно сказал он в ответ на мою просьбу рассказать о Зине. — Слыхал я, подружился ты с Зиной и в обиду ее не даешь. Молодец, жалеешь добрую лошадь!.. Так и быть, расскажу тебе про нее. А ты слушай да крепко на ус мотай. Это тебе не сказка, а быль, потом корешам своим расскажешь, а то есть среди них байстрюки-злыдни, которые мучают достойную животину! — сердито добавил дед Прокоп и задумался.

Долго думал он, опустив тяжелую голову и прикрыв веки. Я уж было посчитал, что он задремал и вовсе забыл обо мне, но не решался его побеспокоить. И он начал свой рассказ неожиданно, не поднимая головы:

— В девятнадцатом году, весной, в конце мая, бой случился вот тут, между нашими хуторами. Красные с белыми схватились. Под вечер дело было. Стрельба, крики, кони ржут, пушки грохают. Мы с покойной бабкой в подполье скатились и сидим крестимся — пронеси господи!.. К ночи затихло. В хуторе ни красных не слышно, ни белых. Посербали мы с бабкой холодных щей и спать уклались. Только придремали, слышим, конь под окном ржет. Да так тихонько и жалобно ржет, будто плачет. Мы лежим, затаились, ничего не понимаем. А конь копытом о землю: тук-тук-тук! — и опять как заржет, аж в душу жалостью ударило. «Что за напасть?» — думаю. Боязно из хаты выходить, а интерес разобрал меня большой: чей же это конь у меня во дворе оказался, и чего ж это он так жалобно ржет?

Осторожно приоткрыл дверь сарая, выглянул. Луна во дворе ярко светит, видно все хорошо. Вижу, конь оседланный стоит у окна, а у ног его красный казак тяжелораненый лежит, едва слышно стонет. Конь на меня посмотрел умными глазами, забормотал, будто по-своему что-то сказал, и голову к казаку протянул, — мол, помоги ему. Меня, я скажу тебе, просто оторопь взяла!.. А конь тоже раненый, весь в крови, на ногу припадает.

Занесли мы с бабкой казака в хату, лицо омыли, я ему водой губы смочил, очнулся он… Голова у него шашкой разрублена, грудь навылет прострелена. Молодой еще парень, красивый… Пришел он в себя, посмотрел на нас и спрашивает:

— Где я?.. Как сюда попал?

— В хуторе Еремеевском ты — у своих людей, — говорю ему, — а как попал в наш двор, о том не ведаю. Мы тебя у порога подобрали.

— Наши где?.. Где?.. — он застонал, у него в середке забулькало.

— Наши беляков погнали, — говорю, — и, видно, далеко, не слышно боя.

— Хорошо… А где мой конь?

А конь в открытые двери заглядывает, ржет тихо. Казак приподнялся и сказал так:

— Прощай, Зина! Прощай, мой верный боевой друг…

И помер.

Ну а потом мы с бабкой лошадью занялись. На вздошине у нее во-от такая рана была, и шея пулей пробита. Приготовили отвар лекарственный, промыли раны, прокаленной цыганской иглой зашили. И завел я Зину в сарайчик, у кормушки привязал, отрубей намешал ей с сеном.

На заре вынесли казака, положили в бричку. Я клячу свою запрег, а тут Зина как начала биться, чуть сарайчик не разнесла. К хозяину своему рвалась. Вывел я ее, привязал к бричке, и поехали мы на кладбище. Зина всю дорогу голову тянула к хозяину, обнюхивала его, жалобно ржала, — не верила, видно, что он мертвый.

Похоронили мы казака на краю кладбища, вернулись домой, и тогда упала Зина во дворе и не хотела ни есть ни пить — убивалась по своему хозяину — красному казаку… Крест я ему потом поставил, уже после войны. Звезду вырезал на кресте…

— Теперь мне понятно, почему Зина ходит на кладбище, к той могиле, — сказал я. — Заберется в заросли и стоит, тихонько ржет. Неужели она так долго помнит того казака, своего хозяина, или просто привыкла туда ходить?

Дед Прокоп поднял голову, посмотрел на меня подслеповатыми прозрачно-голубыми глазами.

— Может, помнит, а может, привыкла ходить — кто знает, о чем думает лошадь? Вот поди, спроси у нее, про что она думает. — Дед шутливо подтолкнул меня, кивнув на Зину.

Старая лошадь поглядывала на нас, стоя в тени акации, коротко кивала головой, звеня кольцами уздечки.

— Да, — спохватился я, вспомнив, о чем хотел спросить его. — А как же тяжелораненый казак оказался у вас во дворе? Кто его туда притащил?..

— Она же, Зина, и притащила. Больше километра волокла его по траве, сама раненая. Я еще сам тогда подумал: никак не мог совсем уже обескровленный человек добраться до моей хаты… Ну, и пошел я по кровавому следу, который тянулся со степу во двор, и дошел до того места, где казак с беляками сражался. Там и шашку его в траве нашел.