Чтение онлайн

— Можно к вам, Макар Яковлич? Скоробогатов удивился неожиданному приезду штейгера.

— Заходи. Чего опять?

— Да беда, Макар Яковлич! — начал торопливо рассказывать Телышков, завистливо поглядывая на стол, где стояла большая жаровня с поросенком по соседству с графином водки.

— Как ты вечор уехал, у нас пошла драна грамота. Мишка Кочуров всех больше шумит.

— Чего ему мало?

— Да все, и он, и все!

— Ну?..

— Да… — Телышков помолчал, теребя рыжий картуз. — Работу сегодня бросать собрались.

— Чего им надо?

— Хлеба нет, говорят.

— Хлеба?.. А это общество что смотрит? Для чего я их пустил на рудник, чтобы торговать вшами да мышами?

— Кирька Голохвостов — магазинер, — говорит нету, и взять, говорит, негде.

— Значит, не работают сегодня?

— Вряд ли!..

Скоробогатов стиснул зубы.

— Вот что. Поезжай, — сказал он, — и скажи там, что я сейчас пришлю хлеба, а Кочурова Мишку выгони. Работы ему не давай.

Телышков поднялся с места, но не уходил, завистливо посматривая на стол.

— Достаете где-то водочки, — сказал он, улыбаясь.

— Что, выпить охота?.. Давай…

Скоробогатов налил и подал Телышкову емкий стакан водки.

Дрожащей рукой Телышков взял стакан.

— Уж не изволили бы беспокоиться, Макар Яковлич! Мы уж забыли, как она и пахнет.

— А Кирьке Голохвостову скажи, что если он не достанет муки для рабочих, я закрою его кооперацию, — не слушая, сказал Макар.

— Хорошо. Всё в точности передам. А Мишку я выгоню. Обязательно выгоню. Часу у меня не проживет.

После обеда Скоробогатов отправился на базар, но хлебные лавки были закрыты. Он поехал домой к хлеботорговцу Ложкину… Когда со двора Ложкина вывезли два воза муки, их окружили женщины с сумками и мешками.

— Стой, куда повез?

Возчики, не слушая, протискивались сквозь густую толпу женщин, лошади вставали, фыркали. Толпа густела.

— Не отпустим хлеб!

— Разделим!

— Что нам, голодом помирать?!

— Бабы, развязывайте мешки!

Скоробогатов протискался сквозь крикливую пеструю толпу, грозно крикнув возчикам:

— Ну, что встали?..

Еще сильнее поднялся галдеж. Засвистали полицейские.

Женщины, с налитыми горем глазами, ухватились за мешки, дико крича:

— Не отдадим! Не пустим! Богатым хлеб есть, а нам нету?!

— Ну, бабы, расходись! — грозно крикнул полицейский урядник, тесня лошадью голодную толпу.

— Убирайся к чорту, фараон!

— Чего ты делаешь?.. Зачем людей мнешь?!

— Расходись, говорю! — грозно кричали полицейские.

Но толпа не расходилась. Кто-то дико вскрикнул:

— Ай!.. Спасите!..

В толпу вмешалась группа рабочих.

— Ты что, сволочь такая, делаешь? — закричали на урядника несколько женщин.

— Ай, бабы! Крой духов! — крикнул кто-то.

Несколько женщин вцепились в урядника. С исступленными лицами, красные от злобы, они пытались стащить его с лошади. В воздухе мелькнула нагайка, послышались удары.

Толпа злобно загудела:

— Бей его!

— Круши!..

— О-о-о!..

Лошадь взвилась на дыбы, а урядник от удара жердью свалился, как куль. Полицейские отхлынули и побежали вдоль по улице, провожаемые диким ревом.

Солдат остервенело топтал урядника, а потом несколько рук вышвырнули урядника из толпы. У возов в это время началась свалка. Разрывали мешки, высыпали муку в корзинки, в котомки.

Дряхлая старуха протискивалась сквозь толпу и умоляюще кричала:

— Родимые мои… Хоть одну горсточку… Родимые мои…

Она не успела договорить, как вылетела из толпы. Отползая на четвереньках, она безумно закричала:

— Да будьте вы прокляты!.. Анафемы!.. Окаянные!.. Тьфу! — И обращаясь к рыжебородому глазеющему мужику, сказала — Вот, полюбуйся, дичь какая… Тьфу!.. ровно сроду не жрали.

Скоробогатов озлобленный приехал домой. Стаскивая с себя пальто, он говорил:

— Довоевались, больше некуда.

На другой день завод не работал.

Скоробогатов видел, что дело его дало крен и готово покатиться по наклонной плоскости. Каждый день приносил все новые и новые затруднения.

Кирька Голохвостов закрыл потребиловку. Не хватало топлива.

Разрез стал пустеть, словно лютая зима, вымораживая людей, опустошала когда-то шумные разработки.

— Чахнет дело, — заметил Красильников зятю. — Война-то крошит людей. Неспособные, по-моему, стали управители наши.

Макар внутренне соглашался с этим, но упрямо молчал. Он отсиживался на прииске, не выезжал в Подгорное. Неудачи отражались и на Татьяне. Она, как быстро зажглась, так же быстро теперь потухла. Денег Макар не давал, поэтому дамы не стали показываться в скоробогатовском доме. Она, как тень, ходила или забивалась в угол, читала. Яков, поглаживая бороду, заметил:

— Где твои расфуфыренные?.. Небось, брат, к толстому кошелю льнут, как мухи к меду, а как отказали — глаз не кажут.

— Отстаньте, тятенька!

— Неправду я, что ли, говорю?

Приходил Гриша из школы и часто заявлял:

— Сегодня не учились.

— Почему?..

— Дров нет, в школе холодно.

— Дров, говоришь, нет в школе? — переспрашивал старик.

— Нету.

— Вот и ладно… Рубить некому: народ-то перебили да искалечили.

Яков точно радовался всем неудачам, поглаживал бороду, улыбался.

Роясь в сундуке, он случайно обнаружил запрятанную в угол, в тряпье, Макарову «сорочку», которую прибрала Полинарья. Яков поколебался: сказать об этом сыну или нет? «Пока что я в силе, еще поработаю. Макару некуда хватать, а я поработаю», — решил он.