Чтение онлайн

Сейчас за кормой лодки происходит нечто поистине удивительное. На полпути к верхней точке небесного купола растекается пятно синевато-стального цвета, пока оно не начинает смешиваться с потоком бледной охры, поднимающейся из-за горизонта. Сперва в месте соприкосновения двух красок возникают струйки землисто-зеленого цвета, которые постепенно начинают подсвечиваться сзади тусклым голубым светом с едва сохранившимся оттенком зеленоватого цвета: на небесной палитре возникает цвет, который художники называют веронский голубой.

К полудню небо заполняет холодный серебристо-серый цвет. Громады облаков исчезают, и лишь несколько шелковистых перистых облачков загораживают своей вуалью солнечный лик, разбрасывая его сияние серебристыми бликами и вспышками. На небе разворачивается тихая пасторальная сценка в нежных перламутровых тонах — как будто картина, написанная внутри раковины.

Во второй половине дня по правому борту за темно-синими облаками сверкают полосы желтого и оранжевого света. Их насыщенный, тяжелый цвет наводит на мысль о масляных красках. Облака взлетают ввысь, как будто спасаясь от пожара в прериях: настоящее африканское небо. Я представляю себе горы с плоскими вершинами, жирафов, щиплющих ветки акаций, гну и антилоп.

Вдалеке слева по борту из-за груды грязных шерстяных облаков в небо поднимается радуга. Над ней видна вторая, более бледная дуга. В центре их полукружья плывет темный шар облака, похожего на разрыв шрапнели.

Ближе к вечеру окружающие меня декорации меняются до неузнаваемости. Перемена достигается не за счет нескольких новых занавесов или смены некоторых оттенков; вместо этого прибывает величественная процессия облаков, быстро заполнивших собой все пространство неба.

Посчитав причудливость их форм недостаточно поразительной саму по себе, солнце прорывается в разрывы между тучами, меча вниз под косым углом копья света прямо в скопище облаков.

После ужина я опять выбираюсь на мостик. День гаснет, растворяясь в сумерках. Остатки света разбросаны пятнами по облакам, плывущим вровень друг за другом подобно костяшкам абака [28] на западном небосклоне. Вскоре на небе можно различить лишь маленькое пушистое облако, в котором запуталось немного уходящего света. Сияние закатившегося солнца озаряет непродолжительное время горизонт, но затем и оно меркнет. День завершен. На востоке уже наступила ночь. Вода, скрытая фиолетовыми тенями, тоже преображается. Ее говор становится громче. Лодка скользит по волнам, как по груди спящего исполина, вздымающейся во сне.

Каждую полночь меня будит смена вахты в машинном отсеке. Обе вахты, сменяющая и сменяемая, должны миновать унтер-офицерскую каюту. Некоторое время обе двери в дизельное отделение остаются открытыми. Рев двигателей наполняет каюту. Они втягивают в себя сильный поток воздуха, от чего моя занавеска надувается подобно парусу. Один из возвращающихся с дежурства людей, протискиваясь мимо разложенного стола, заставляет ее выгнуться в противоположном направлении. Теперь покой восстановится лишь спустя некоторое время.

Я закрываю глаза и стараюсь не слышать голоса. Но тут загорается другая лампа, на потолке. Ее свет вспыхивает прямо у меня перед лицом, и я окончательно пробуждаюсь. Сильно пахнет выхлопами дизелей. Унтер-офицеры, пришедшие со своей вахты, стягивают промасленные куртки и брюки, отпивают по несколько глотков яблочного сока из бутылок и забираются в свои койки, негромко переговариваясь.

— Ты только представь себе, — слышу я голос Клейншмидта. — Кофе в доме моих будущих тестя и тещи, вазы с цветами и блюда с золотой каемкой. Очень милые люди. Старику шестьдесят пять, а ей уже семьдесят. На столе песочное печенье и сливовый пирог. Перед этим подали черносмородиновый ликер, домашний — высший класс. Моя невеста на кухне варит кофе. Я сижу на софе, расставив руки вот так, и моя правая рука проваливается в щель между сиденьем и спинкой — представляешь?

— Конечно. А что было дальше?

— Догадайся, что я выудил оттуда?

— Откуда мне знать? — должно быть, это помощник на посту управления Айзенберг. — Не тяни слишком долго.

— Ладно. Упаковку из пяти презервативов. Три еще не были использованы. Что скажете?

— Что ты здорово умеешь считать.

— Я выкладываю упаковку на стол. У стариков отвисает челюсть. Затем я поднимаюсь и ухожу — конец мечтам!

— Ты с ума сошел!

— А ты считаешь, что я должен был пригласить герра Пиздобрата выпить со мной кофе, так по-твоему?

— Не принимай близко к сердцу.

— Либо я, либо он! Третий вариант со мной не проходит!

— Ну ты и упертый! С чего ты взял, что она действительно…

— Да ладно тебе, не говори ерунды! Или ты думаешь, я поверю, что они потребовались старику?

Я опять отворачиваюсь к фанерной стенке, но в этот момент дверь с грохотом распахивается, и последним появляется помощник боцмана Вихманн. Он захлопывает дверь за собой и включает вторую яркую лампочку. По опыту прошедших ночей я знаю, что сейчас произойдет. Но проклятое любопытство заставляет меня наблюдать эту сцену снова.

Вихманн встает в позу перед зеркалом, висящим на двери, и начинает корчить себе рожи. Прежде чем расчесать волосы, он пару раз проводит туда-сюда ногтем по зубьям расчески. После нескольких попыток ему удается добиться абсолютно ровного пробора. Когда он отступает назад на несколько шагов, я вижу его вдохновенное лицо в экстазе самосозерцания. Настает момент, когда он изучает себя с обеих сторон, поочередно склоняя голову то направо, то налево. Потом он подходит к своему шкафчику и начинает рыться в нем. Когда он опять предстает перед зеркалом, в его руке зажат тюбик. Он аккуратно выдавливает помаду на расческу и начинает водить ею по голове, снова и снова, пока его волосы не превращаются в зеркально гладкую поверхность.

Наконец он убирает свой парикмахерский набор, снимает куртку, скидывает ботинки, не развязав на них шнурки, и заваливается в койку, оставив свет включенным.

Пять минут спустя я слезаю вниз, чтобы потушить его. Проходя мимо, я бросаю взгляд на помощника боцмана: от былого великолепия не осталось и следа.

На посту управления я встречаю Старика. Он настроен радушно. Совершенно очевидно, что ему хочется поговорить. На этот раз я делаю ход первым и спрашиваю его, почему столько людей добровольцами поступают на службу в подводный флот, невзирая на тяжелые потери.