Чтение онлайн

— Куда же мы пойдем, некуда нам возвращаться! — воскликнула владелица повозки, оторвавшись от сбора своих разбросанных пожитков. — Ты же знаешь, что наше село немцы спалили, а имущество разграбили. Ничего не оставили, ни одной животинки. Скоро рождество, а мы еще не сеяли. Всю осень семена с собой возим, съели уже почти все. С чем домой-то возвращаться, если даже хлеба не будет?

— Нам тоже нечем вас содержать. Мы уходим в горные районы, где не только хлеба — воды нет. Там вас ждет голодная смерть. Война не скоро кончится, теперь это яснее ясного. Нам предстоит далекий и трудный путь, и не известно, кто его выдержит. Одно очевидно — женщинам, старикам, детям такой жизни не вынести. В этой обстановке вам лучше всего покинуть отряд и поискать себе кров в селах, пока настоящие морозы не ударили. Подумайте, женщины, над тем, что я вам говорю.

— Нет, мы не согласны. Мы пойдем вместе с мужьями! — крикнули из толпы женщин. — Как они будут жить без нас? Мой наверняка без меня пропадет. Он даже поросенка на базаре продать не может. Без меня он ничего не стоит. Вам от него пользы, что от яловой коровы молока.

— Что ты мелешь, Смиляна, зачем наговариваешь напраслину на своего мужика? — обидевшись за мужской род, вступил в разговор высокий худой старик с густыми белыми бровями. — Он не хуже других и, как все, обязан воевать, здесь уж ничего не поделаешь.

— Был обязан, когда у нас имелась своя держава, а теперь ее нет, значит, и служить некому, — возразила старику Смиляна.

— Как это нет у нас державы? Куда же она делась?

— В Англию подалась, вот куда!

— Если король уехал в Англию, это не значит, что у нас больше не стало государства. Держава — это народ, а не король. Народ же должен сам себя защищать. Так ведется испокон веков. И всегда было так, что мужчины воюют, а женщины ведут хозяйство. Теперь все стало шиворот-навыворот. Это непорядок. Поэтому я и говорю: пусть мои сыновья воюют, я им мешать не стану. И вам скажу: не имею права просить у комиссара того, что вы хотите.

Женщины сразу угомонились. Ни у кого не нашлось смелости возразить старику. Сербки уважают мужскую седину, глубокие морщины и веское мужское слово, особенно слово. Вообще мужчина для сербки — авторитет. Так уж повелось исстари.

— Допустим, комиссар послушается ваших глупых советов и отпустит ваших мужей по домам, — сердито продолжал старик. — Что вы будете с ними делать? Где спрячете их от четников и немцев? Всем ведь известно, где они были. А сейчас и не за такие дела рубят сербские головы.

— Они и нас перебьют, если мы вернемся домой, — сказала женщина в желтом кожухе.

— Это как бог даст. Ваша вина невелика. Вы ни в кого не стреляли, а убежали из села, потому что его сожгли. — Старик помолчал немного. Его брови почти сомкнулись на переносице, глаза смотрели строго. — То, что мы делаем сейчас, — непорядок. Мы мешаем нашему войску. Без нас им было бы легче воевать, да и вражеской нечисти они уничтожили бы больше. Для любой армии такой обоз, как наш, смерти подобен. А для нашей в ее нынешнем состоянии — тем более. Этой ночью я говорил со своими сынами, да и с вашими мужьями тоже. Большинство за то, чтобы мы развязали отряду руки. Поэтому я решил вернуться домой. И вам советую поступить так же. Надо подождать денек-другой, укрыться пока в местных деревнях, а потом отправляться назад, к себе, дети мои. Вот вам мое слово, а поступайте так, как сами считаете нужным.

Все молчали, словно в молчании можно было найти спасение. Со стариком никто не спорил, хотя мало кто был с ним согласен. Тишина держалась несколько минут, затем снова поднялся гам. К этому времени подошли бойцы из резерва отряда, они быстро вытащили застрявшую повозку, которая, не ожидая остальных, двинулась дальше, к Космаю. Несколько женщин повернули свои повозки назад, в деревню. Пять-шесть других женщин, в основном девушки, еще не обремененные ни семейными обязанностями, ни детьми, побросали свои узлы с пожитками и пошли с партизанами. Женщина с младенцем за спиной села на обочину и запричитала без слез, выражая накипевшую боль и тоску. Комиссару она сказала, что будет сидеть здесь, пока не умрет, и что он ответит перед богом за ее смерть. Несколько старух, одетых во все черное, затянули жалобную песню, словно на похоронах.

После полудня четники усилили атаки. Наступая с нескольких сторон, они вынудили партизан отходить и вскоре заняли полсела. Стреляли повсюду. С колокольни непрестанно вел огонь пулемет партизан. Комиссар видел, как он посек группу четников, попытавшихся прорваться к центру. Одновременно комиссар обнаружил, что с другой стороны приближается новая группа вражеских солдат. Сколотив из связных, обозных, остатков штаба и резерва группу, комиссар устроил засаду и ударил по четникам с фланга. Ему на помощь неожиданно пришли бойцы «крестьянской роты». Четники, застигнутые врасплох, разбежались, оставляя на снегу убитых и раненых.

Когда четники выдохлись и затихли, комиссар приказал захоронить погибших бойцов: партизан даже мертвым не должен попадать в плен. Бойцы торопливо рыли могилу. Каждую минуту можно было ожидать новой атаки, но на сей раз четники почему-то медлили. Партизаны, не теряя времени, восстанавливали в своих рядах порядок, оборудовали новые позиции, словом, собирались с силами.

Между тем приближался спасительный вечер. Комиссар очень рассчитывал на него. Уставший и грязный, он прислонился к какому-то забору и на прикладе карабина писал распоряжения командирам рот. Около него сидели и лежали связные в ожидании приказаний. Отправив последнего связного, комиссар направился к небольшому ветхому домишке, куда снесли раненых. Вдруг он остановился как вкопанный: прямо на него шел Лабуд. От нахлынувшей радости у комиссара захватило дух. В пылу боя он совсем забыл про группу Лабуда.

Лабуда было трудно узнать. За одну ночь он постарел на несколько лет. На лбу и под глазами появились морщины, щеки ввалились, подбородок заострился, нос вытянулся, на заросшем, небритом лице стал заметнее рубец от старой раны. Но глаза у Лабуда были веселыми. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга.

— Товарищ комиссар, — начал Лабуд усталым, сиплым голосом, — приказание Окружного комитета партии выполнено. Виадук больше не существует.

— Слышали, все слышали! — Комиссар крепко обнял Лабуда. — Спасибо вам всем. Мы очень о вас беспокоились.

— Сделали все, что было в наших силах.

Шумадинец хотел было что-то спросить, но передумал и промолчал. Однако Лабуд понял его.

— Ничего не поделаешь, на войне без жертв не обходится, — печально сказал он. — Синиша Маркович погиб на самом виадуке, а Марича потеряли уже на обратном пути — на полицаев наскочили. Сейчас всюду или немцы или полицаи. В Сопот прибыл немецкий пехотный батальон с двумя танками. В любую минуту они могут перекрыть нам последний выход из этой мышеловки. Ты должен был вывести отряд отсюда еще ночью. Не понимаю, чего ты ждал?