Чтение онлайн

— Не совсем! Фамилии пока не знаю, да и много другого тоже. — Это несколько успокоило Якоба. Он пожелал Пенту выдержки. Что он под этим подразумевал, осталось неясным.

— Изрядно, но для меня вы по-прежнему Леопольд!

Пент заверил, что никаких возражений не имеет — Якоб может называть его так и впредь.

Когда Пент выразил удивление по поводу сиреневой каллы, Якоб поведал, что сам перекрасил цветок. При помощи пульверизатора. К сожалению, он не может взять патент на перекраску цветов, потому что его опередил Оскар Уайльд, упрекавший Ее Величество Природу в щегольстве и эстетическом несовершенстве, то есть в плохом вкусе. Якоб сказал, что во многом разделяет взгляды Уайльда. Он бы еще добавил к ним дешевый неэтический прагматизм цветов.

— Дурной вкус? Цветочный прагматизм? — удивился Пент и заметил, что это любопытная точка зрения, над ней следует подумать.

— Подумайте, подумайте! Тут хорошие условия для раздумий. Я сразу предположил, что вы решите в пользу этого места. После того как вы покинули нас, я был уверен, что вы направитесь именно сюда.

Пент заметил, что Ботвинник помрачнел. Взрослый человек, которому так везет в детские игры, взял пачку печенья с шахматными клеточками на обертке и вдруг объявил:

— Вы провокатор!

— Вполне возможно, — мягко согласился Якоб. — А почему вы так полагаете?

— Это и чокнутый разглядит!

— Разве вы чокнутый? — спросил Якоб уважительно.

— Да не я, а вы!

Якоб сказал, что, может быть, так оно и есть, поскольку и раньше многие приходили к подобной мысли. Он принялся внимательно разглядывать Ботвинника.

— А вы, мой милый, по-моему, — надеюсь, вы не обиделись? — какой-то очень уж симметричный индивид. — Значит, Якоб тоже заметил необычное строение его лица.

И тут индивид рассмеялся. В его смехе проскальзывали нотки превосходства.

— В том-то и дело! Взгляните на эту шахматную… (он было запнулся, но сразу поправился)… шашечную доску. Да разве она не симметрична? Ну?! — спросил он торжествующе.

Якоб выразил полное согласие. Возникла неловкая пауза, которую Якоб прервал, спросив, не может ли он присоединиться к их интереснейшей карточной игре, которой он, к сожалению, помешал.

— С чокнутыми провокаторами я в карты не играю. Силь ву пле! — Он поднялся, взял колоду и высокомерно отчалил.

— Какой любопытный человек. Жаль, что он обиделся, — искренне огорчился сюрреалист Якоб.

— Самый обычный шизофреник. По всей вероятности психопатоподобный, — высказал предположение Пент. Он слегка гордился своими знаниями.

Якоб взглянул на Пента с упреком и сказал, что ни один шизофреник не может быть вполне обычным, все такого рода недуги относительные и в высшей степени спорные.

Пент не мог полностью с этим согласиться. Конечно, существуют спорные истории болезни, но его лечащий врач доктор Моориц утверждает, что это самый типичный случай.

— Все зависит только от того, под каким углом взглянуть на него. Именно под каким углом!

Пент попросил друга объясниться подробнее.

Якоб удивился и спросил, разве он не познакомил Пента при их прошлой столь интересной встрече со своей геометрической, впрочем, можно также сказать, стереометрически-психопатологической теорией?

— Отнюдь! Так значит стереометрическая психопатология… Выходит, она рассматривает конические и пирамидальные помутнения рассудка? — Ему чрезвычайно лестно познакомиться с подобной теорией. Если Якоб не возражает, он отнесет подарки в личные апартаменты. Этот удивительный цветок может пробудить излишнее любопытство фланирующей публики. Естественно, Якоб выразил готовность подождать его.

— Потом мы немного пройдемся под столетними деревьями. Они такие родные… — сказал он.

И вскоре они уже прогуливались под родными деревьями. Прежде всего Пент поинтересовался, что нового в храме гидравлики, действующем в энтропическом направлении? Вахтера, аранжировщика настольных катастроф, конечно, уже предали земле?

Якоб кивнул и рассказал, что похороны исследователя транспортных проблем не обошлись без некоторых фатальных обстоятельств: по дороге на кладбище в похоронный автобус врезалась пожарная машина. Правда, пострадал лишь гроб с покойником, которому, к счастью, врачебная помощь уже не потребовалась… Пент высказался в том духе, что судьба поистине несправедлива; Оаду Хубертович наверняка выяснил бы виновника несчастного случая, наверняка тщательно занес бы все данные в картотеку.

Некоторое время они шли молча, как бы почтив минутой молчания человека, который вполне заслужил титул «посвященного». Глубокомысленно шумели деревья, из расположенного неподалеку леска доносилась шуточная песенка о пареньке, купившем мотоцикл — средство передвижения, вождение которого регламентируется специфическими правилами, безусловно хорошо известными покойнику…

Затем очередь дошла до психопатологии. Поскольку в парке царил полный порядок, удобного местечка для медитации не нашлось, и Пент, дабы не создавалось скверное впечатление от его нового дома, притащил из поленницы два солидных чурбачка. Они приняли сидячее положение, как и при прошлой своей беседе.

Якоб устремил задумчивый взгляд вдаль и сконцентрировался. Зрелище, право слово, весьма импозантное. Кстати, мы, кажется, не упомянули о том, что на сюрреалисте был солидный темный костюм — по-видимому, тот самый, в котором он проводил в последний путь Оаду Хубертовича, — а из нагрудного кармашка торчал почти чистый, почти белый шелковый платочек, в который, кажется, раз-другой все-таки высморкались. Якоб порылся в карманах и извлек на свет санитарно-гигиенический предмет самоухода, некогда с полным правом называвшийся расческой; ныне на ней уцелело всего два-три зубчика, однако, учитывая густоту шевелюры автора теории геометрического умопомешательства, вернее почти полное ее отсутствие, данный факт особого значения не имел.

Якоб начертил на дорожке, возле которой они сидели, четыре фигуры:

Впоследствии, когда Пент в своих апартаментах, значившихся под номером восемь — исключительный знак, который, будучи опрокинут набок, обозначает бесконечность, — принялся излагать в тетради их беседу, вернее урок, он подумал, что разумнее всего это сделать в стиле учебника химии, увидевшего свет в начале века и с тех пор стоявшего в дедушкиной библиотеке. Бернард Шоу считал драматургию высшей формой литературы; химик Пент едва ли с ним согласился бы, однако избрал классическую форму потому, что в противном случае пришлось бы употребить жуть сколько разных эпитетов вроде «печально-задумчивый», «уважительный», «энергичный», «алкающий», «лиричный», «архипылкий» и так далее, а также глаголов «допустил», «заметил», «установил», «констатировал», «поразился» и прочих им подобных, от которых практически мало толку, к тому же при первой встрече двух мыслителей они достаточно широко использовались. Пент счел целесообразным запечатлеть устные рассуждения в сжатой форме диалога, а кто УЧИТЕЛЬ и кто УЧЕНИК, и без того должно быть ясно. Так-то вот. Приступим. Конечно, позволив себе некоторую поэтическую вольность. УЧИТЕЛЬ: Надеюсь, фигуры, которые я начертил, тебе знакомы.