Чтение онлайн

— А-а, вот-вот… председатели во всем виноваты! — согласился дед Печенов.

Алексей Иванович принялся развивать мысль о вреде, который наносят земле малограмотные, несведущие в науке председатели. Агроном утверждал, что за тридцать лет существования нашего липяговского колхоза сменилось около двух десятков председателей. Что ни год, то новый руководитель в хозяйстве. Разве можно при этом вести колхозные дела разумно, с заглядом вперед?

Дед Печенов поддакивал: угу-угу… Бедный Алексей Иванович! Он не догадывался, что дед Печенов над ним подтрунивает! Наши липяговские мужики всегда себе на уме. Они, пожалуй, поумнее и поопытнее иного начальника, который им указывает. Но наш мужик и ухом не поведет, и виду не подаст: все поддакивает да согласно кивает головой. А потом вдруг подбросит начальнику один-единственный вопросик, и, глядишь, тот, как говорит наша англичанка, стушевался, бедный.

— Угу-угу, — поддакивал дед Печенов. — Они, они, председатели, виноваты! Агрономы ни при чем тут. Агрономам некогда было думать о земле. Они бумаги подписывали да на машинах разъезжали…

Дед Печенов, как ни в чем не бывало, достал свою тавлинку. Весь вид его говорил: «Я ничего такого не хотел сказать о тебе, дорогой Алексей Иванович. А там, в общем, понимай сам, что к чему».

Алексей Иванович воспринял слова деда Печенова как намек.

— К сожалению, мы не сами ездили, а нас возили! — вспылил агроном. — О нас только и вспоминали, когда нужно было подписать какой-нибудь акт. Работал я участковым. Обслуживал три колхоза. Кем я был для председателя? Советчиком? Да на черта я ему нужен со своими советами: удобрять землю так-то, сеять так-то, когда у него в хозяйстве не то что повозки — вожжей путевых, не было! Приедешь, бывало, в колхоз. Увидишь беспорядок. Говоришь председателю: «Дорогой Егор Васильевич! Что же это вы делаете? Разве можно сеять в этакую землю?» — «А ты кто такой? — огрызнется председатель. — У меня установка из района: к первому отсеяться!» — «Так не уродится же ничего на таком поле!» А он махнет рукой, и вся недолга. Ты к бригадиру тракторного отряда. Ты — туда, ты — сюда… Пока мыкаешься, поле засеяно: план выполнен… Или возьмем наше теперешнее положение. У меня под контролем одно хозяйство. Дерзай, делай что надо! Но практически я ничего сделать не могу. Я в полной зависимости от председателя. Ну, хорошо, когда председателем такой человек, как Иван Степанович. Его можно чем-то заинтересовать. А зачем агроном Володяке Полунину? Я ему раз десять говорил, что нельзя сеять кукурузу у Подвысокого. Разве он послушал меня? Он выполнил план. Загубил семена, людского труда уйму, и все.

— Да, Володяка начудил, — согласился дед Печенов. — С таким трудно сладить. Только что ж ты сам-то тогда не пошел в председатели? Агроном, непьющий к тому же. Тебе карты в руки. За тебя бабы скорее проголосовали бы, чем за Володяку. А-а, как?

Алексей Иванович остановился, удивленно хмыкнул.

— Я не родился администратором!

— А, вон оно что! Значит, нет организаторских способностей?

— Да.

— Так-так… А Володяка-то, он что? Прямо из пеленок вылупился администратором?

Все посмеялись: сравняться с Володякой в организаторских способностях было нетрудно. Однако Алексей Иванович, посмеявшись, стал объяснять, что бывают разные характеры у людей. Одни любят сами повозиться с землей, а другие стремятся к более возвышенной деятельности.

Агроном относил себя к первым. Никакая другая деятельность, кроме той, что связана с землепашеством, его не интересовала. Он был, пожалуй, прав, говоря об этом. Стань он председателем, колхоз развалился бы в два счета. Алексей Иванович слишком мягок. Он не может повысить голос, не любит командовать.

— А зачем кричать и командовать? — спросил дед Печенов. — Разве нельзя обойтись без крика?

— Да что ты спрашиваешь! — в сердцах отозвался Алексей Иванович. — Ты же прекрасно знаешь, что как утро, так и бегает бригадир вдоль улицы: «Эй, Матрена, выходи! Не пойдешь — огород отрежем!..» и прочее, и так далее. Может, в других местах все по-иному, а у нас, в Липягах, люди приберегают силы для своего огородишка. Я не виню их: к сожалению, они живут этим клочком земли. А на колхозное поле смотрят, как на мачеху.

Дед Печенов покачал головой.

— Эхма! Выходит, напрасно мы с тобой, Алексей Иванович, жизнь прожили. Ведь как оно в Священном-то писании сказано: «Оставь землю лучшей, чем она до тебя была». А выходит, что мы за свою жизнь нисколько лучше ее не сделали. Нам-то, мужикам, еще так-сяк, простительно. Вы же интеллигенция! Совесть наша. Путь нам указывали. А вы баловались травкой. Да всякие философии разводили. А теперь все ищем, на кого бы вину свалить. Всех вспоминаем: и мать родную, и отца… Да! Только мы в стороне…

Алексей Иванович промолчал. Он вдруг забеспокоился, стал собираться домой.

Я вышел его проводить. Он сухо попрощался со мной, что-то буркнул деду Печенову и ушел. И, только вернувшись к столу, я спохватился, что агроном ушел, не попросив даже новой книги.

После этого вечера Алексей Иванович вдруг исчез. Он не приходил ко мне больше недели. Я полагал, что его вызвали в район на какое-нибудь совещание, и потому не очень беспокоился. Но сегодня после школы я пошел в сельмаг купить соли и подсолнечного масла. Выходя из магазина, повстречал жену агронома Надежду Григорьевну.

— Плохо с моим стариком, — сказала она. — Просил, чтобы вы пришли навестить.

Признаться, до меня не сразу дошло, что Алексей Иванович серьезно заболел. И только когда Надежда Григорьевна сказала, что у него плохо с сердцем и врач прописал пиявки, я понял, насколько это опасно.

Я обещал Надежде Григорьевне зайти обязательно. Вернувшись домой, отдал жене покупки и тотчас же побежал к старику. Агроном жил в конце улицы, у самого пруда. Дом его — беленький, с голубыми ставнями — выходил окнами на улицу. За домом — небольшой сад, огороженный частоколом. Когда-то дом этот принадлежал регентше церковного хора, чопорной и злой старухе по прозвищу Змейка. Той зимой, когда взяли нашего попа, отца Александра, Змейка за бесценок продала дом молодому агроному, а сама уехала к дочерям, в Каширу. Алексей Иванович, как и мой отец, мало заботился о своем «поместье». Дом от времени осел, накренился; давно не крашенная железная крыша поросла мохом.

Дверь мне открыла Надежда Григорьевна. Пока я раздевался, она стояла молча, со скорбным и терпеливым выражением на лице. Я снял пальто и повесил его на вешалку рядом с брезентовым плащом Алексея Ивановича. Из передней в комнату вела домотканая тряпичная дорожка. Я пошел по дорожке следом за Надеждой Григорьевной. В открывшуюся дверь пахнуло камфарой и еще какими-то лекарствами.

Стараясь не беспокоить больного, мы разговаривали шепотом. Надежда Григорьевна рассказала, как все произошло. Она боялась, как бы не случилось инфаркта.

— Вы пока не пугайтесь раньше времени.

— Все бы ничего, если бы он успокоился. А то ведь требует газеты, а потом прочитает и вскакивает с постели. Вы ведь знаете, какой он!.. Так что постарайтесь не расстраивать его.

Из-за перегородки раздался голос Алексея Ивановича:

— Надя, с кем это ты там шепчешься?

Надежда Григорьевна сказала.

— Так веди же его скорей! Чего ты ему там нотации читаешь?!

Я прошел в «чистую» половину. Алексей Иванович — давно не бритый, с провалившимися глазами — лежал на большой деревянной кровати. Увидев меня, он попытался улыбнуться, но, видимо, заметив на моем лице обеспокоенность, сказал строго: