Линия фронта
Шрифт:
— И я не знаю. Кажется, серые… Скажи: откуда ты пришла?
— Снизу, — ответила она и указала рукой на поселок.
Он взял ее за руку и повел вниз.
Облака шагали по деревьям, как люди шагают по траве. Сизые и большие, они топтали горы, словно это были округлые булыжники. А где-то далеко небо было голубое и солнечное. Но это было очень далеко — узкая кромка над вершиной. Кромка, в которую верилось так же трудно, как в то, чему ты не был свидетелем.
Шофер Жора привез мешок картошки. Правда, неполный.
— Спасибо, — сказал Степка. — Только зря стараешься. Любаши нет.
— Что значит нет? — удивился Жора. — Любаша спит?
— У нас никто не спит.
— А где же люди?
— Пошли рыть бомбоубежище.
— Далеко?
Степка махнул рукой в сторону горы.
— Пойду туда, — сказал Жора.
— Пойдем вместе. Только Любаши там нет. Я говорю правду.
— Ничего не понимаю, — сказал Жора.
— Я тоже, — сознался мальчишка. — Любаша исчезла. Выскочила из окна, когда нас бомбили, — и след простыл!
— Может, с ней что случилось?
— Конечно, случилось. Если она не сбежала на острова Туамоту, то ее разнесло на такие мелкие кусочки, что мы даже ничего не нашли. В Туапсе так никого не разрывало. Обычно руки, ноги находились.
— А острова Туамоту далеко? — спросил Жора.
— В Тихом океане…
— Это далеко, — сказал Жора.
— Ты возьми картошку, — сказал Степка. — Продашь кому-нибудь…
— Не покупал я ее, — застеснялся Жора.
— Все равно… Твоя она. А Любаши теперь нет. И глупо оставлять картошку.
— Это точно, — сказал Жора и пнул мешок ногой. — Килограммов сорок будет. Да мне-то она не нужна. Сам понимаешь.
— У тебя паек.
— Сухомятка, — сказал Жора. — А насчет Любаши ты, друг, темнишь.
— Я правду говорю.
— Никогда не поверю, чтобы с сестрой беда стряслась, а брат спокойный. И ни одной слезинки. И голос не дрожит.
— Мне нельзя плакать. Я силу воли вырабатываю.
— Да ну!
— Себя проверяю. Готовлюсь…
— К чему?
— Не твоего ума дело, — сказал Степка. — А картошку забери. Крупная картошка. Год жалеть будешь, что даром оставил.
— Люди нажитое даром оставляют, — ответил Жора. Махнул рукой и произнес разочарованно: — Всю ночь, дурак, не спал, вот о чем действительно жалею. Нет, скажи, а у Любаши жених есть?
— Она на островах Туамоту за туземца выйдет.
— За чернокожего?
— Туземцы и желтокожие бывают, и краснокожие. Кто знает, какого она предпочтет… Обычно ей густо загорелые ребята нравились.
— Много ребят было? — ревниво спросил Жора.
— Как тебе сказать… Может, Любашу и не разорвало. И на острова Туамоту она не сбежала, ведь кораблей в Георгиевском нет. Встретишься, спроси у нее сам…
— Слушай, как тебя зовут?
— Степка.
— Ты же все про нее знаешь, Степка…
— Подари гранату РГД.
— В вашем роду цыган не было?
— Угадал.
— Я догадливый. А зачем тебе граната?
— Орехи колоть…
— А скажешь? Про Любашу…
— Забирай лучше картошку. Народ вернется, интерес проявит, на каком поле ты ее сажал.
— Хорошо, — сказал Жора. — Я подарю тебе гранату без запала. Такой гранатой можно колоть орехи.
— Только вперед, — предупредил Степка. — На слово не верю.
Жора поплелся к машине. И вскоре вернулся с гранатой.
— Обращаться умеешь?
— Будь спок! — ответил Степка и спрятал гранату за пазуху. Потом хитро оглянулся, поманил Жору пальцем. — У Любаши — я знаю точно — не было ни одного парня. Нравился ей один, когда она в пятом классе училась. Но он в Архангельск уехал. А остальные только записочки пишут. Она смеется и рвет их…
— Правда? — радостно прошептал Жора.
— Истинная правда, — поклялся Степка. Пусть Любаша не ангел и ребят вокруг нее увивалось много. Но продавать сестру за гранату РГД он не станет. — В кино на дневные сеансы ходит. А на танцы или на свидания ее из дому не выгонишь. Мать даже удивляется. Затворницей называет…
У Жоры глаза стали масленые, как чебуреки.
— Я так и думал, — признался он. — Она мне сразу понравилась: боевитая! А я тихих не люблю. В тихом болоте, сам знаешь, кто водится.
— Правильно, — согласился Степка.
— Тащи кастрюлю или сумку какую, — сказал Жора. — Куда тебе картошку отсыпать?
Но Степка уже передумал:
— Слушай, Жора… А может, весь мешок оставишь? Любаша с островов вернется… Картошка ее всегда в хорошее настроение приводила. Особенно на постном масле.
— На постном масле?.. Хорошо, что-нибудь придумаем. Достанем постного масла. Пусть только она быстрее с островов возвращается.
Нюра видела, как, перекрестившись и охнув, по-мужски поплевав на руки, бабка подняла кирку и, не шибко замахнувшись, ударила о скалу. Сверху с шорохом поползла сыпучая земля. Юркнула медно-зеленая ящерица. Перебирая лапами, заспешил по паутине лохматый паук. Кирка оставила свежий след — узкую полоску, белую, словно сахар.
Женщины с сомнением смотрели на высокую скалу, на сухопарую старушку в длинной, до щиколоток, юбке. И с пергаментной кожей на лице, такой старой, что к ней уже не приставал загар.
Не глядя ни на кого, старуха опять перекрестилась, опять поплевала в ладони…
И тогда женщины усовестились, и, не говоря ни слова, взялись за кирки, за лопаты — у кого что было, — и невпопад торопливо принялись долбить камень. И земля теперь сыпалась сверху не переставая. А паук совсем скрылся в узкой щели.
Перед этим Нина Андреевна рассказала, что у них в Туапсе, прямо в саду, вырыта щель глубиной два метра, сверху бревна в один накат и земля. И каждую бомбежку они прячутся в этой щели.