Чтение онлайн

— И вы взялись за это?

— «Взялся»! Это был приказ.

— Даже не будучи уверенным в справедливости обвинений?

— Даже.

— А вы знаете, что Стефаник понятия не имеет о вынесенном ему приговоре.

— Его счастье, что он исчез тогда из Гурников. Вы сказали, что поддерживаете связь с Яном Добрым. Он, пожалуй, знает больше.

— Объясняться с ним все труднее и труднее, он болен, не отвечает на конкретные вопросы. В момент ареста Потурецких в Гурниках находились Стефаник, Добрый, «Настек», Манька, Кромер. После побега из гестапо Кжижаковский был в Варшаве, а Земба — в Бухенвальде. Кто еще, кроме них, знал, что Потурецкий — это «Штерн», секретарь комитета? Вы откуда об этом знали? Вы же не были членом комитета?

— Он сам мне сказал, еще в Кракове, когда взял меня с собой в Гурники.

— В начале нашего разговора вы упомянули, что после ареста Потурецких сразу же выехали в отряд и не располагаете никакими сведениями об их пребывании в тюрьме, ходе следствия и самой смерти.

— Да. Когда выяснилось, что Стефаник исчез из города, меня послали к «Хелю». «Хель» в это время лихорадочно готовился к нападению на тюрьму, но для этого у него было мало сил. Тогда мы направили человека в Отряд полковника Сташевского, но тот до него не дошел. Спустя семь дней после ареста Потурецкий погиб в тюрьме. Мы узнали об этом позже, когда пришло сообщение, что их обоих нет в живых.

— Пожалуй, это все. Должен сказать, у меня сложилось впечатление, что в жизни Потурецкого был кто-то из партии, кого вы не знали, кого и я не смог открыть, но кто знает больше, чем все мы, и молчит. (…)

(сборника стихотворений В. Потурецкого «Живу»)

Февраль 1943

(отрывок из романа Леслава Кжижаковского)

«Лех» рассматривает большую карту, красные кружочки у Волги, в районе Сталинграда, и пытается мысленно увидеть миллионы трупов, но не видит ничего, кроме условных знаков на карте. А сколько миллионов погибло в этих маленьких кружочках, обозначающих наступление и оборону! По приказу генералов и маршалов, поскольку именно им дано право распоряжаться судьбами миллионов людей, этой безликой массы, определяемой только цифрами и численностью. Как получается, что миллионы людей, индивидуумов подчиняются приказам, зная, что они могут означать для них гибель. Почему?

В такие минуты человек стремится продемонстрировать, что он является существом, отличным от других, некой самостоятельной частичкой мира.

— Нагромождение исторических событий и моя свадьба, понимаешь, — говорит он «Штерну». — Именно поэтому я прошу, мы оба просим тебя прийти. Мы вступаем в брак, как бы протестуя против обезличивания жизни и смерти. Я знаю, что ты поймешь меня…

Руки мужчин встречаются в дружеском пожатии. «Штерн» понимает «Леха», обещает прийти на свадьбу, только огорчен, что у него нет подходящего подарка…

— Завидую я тебе, — говорит «Штерн», — искренне завидую, что у тебя есть девушка, что вы хотите пожениться, одним словом, всему тому, что называется «личной жизнью». Может, и для меня наступят лучшие времена, а пока, сам знаешь, тяжело мне.

Входит девушка в гуральском кожушке, на ногах бурки, лицо разрумянилось, золотистые волосы выбиваются на виски. Она принесла постельное белье, раскладывает его на столе, белые простыни и наволочки закрывают карту, кровавые кружочки и линию фронта. Бросаются в глаза красиво вышитые монограммы.

— А мы женились без приданого, — смеется «Штерн», — Собирались купить, да денег все не было.

Впрочем, давайте продолжим лучше наш разговор. Хотя линия фронта и скрылась под простынями, но она существует, кровоточит, война может преподнести еще не один сюрприз, ясно одно, фашисты теперь никогда не смогут прийти в себя после Сталинграда.

— Прошу вас, не говорите о войне, — умоляет девушка. — Кстати, я хотела бы с вами кое о чем посоветоваться. В городе развесили объявления, что лица Hемецкого происхождения могут по желанию получить немецкие паспорта, а ведь я, то есть папа, ну, вы знаете, И не какое-нибудь удостоверение фольксдойча, а паспорт. Что делать? Разве это не стоит использовать?

— Для кого?

Девушка умолкает, он не должен так говорить, ведь речь идет, по существу, об обычной формальности, ведь он не может отрицать, что она по отцовской линии немецкого происхождения. Однако «Штерн», кажется, возмущен этим, словно он придает слишком большое значение неодушевленным предметам: паспорту, служебному бланку, то есть символам.

— У вас у самого украинский паспорт, — напоминает девушка. — Так как же?

— Это другое дело.

— Другое? А кто-то может не знать, какие причины побудили вас стать украинцем, и подумать, что вы преследовали совершенно земные цели. И почему ваши причины должны быть лучше моих?

— В конце концов это дело совести.

— «Любовь простит тебе все», а я люблю этого тина и готова пойти ради него на все. У меня есть эта пластинка. «Любовь простит тебе все…» в исполнении Ханки Ордон. Услышите на свадьбе.

— На свадьбе я не буду, а приду на венчание в костел.

— А не побоитесь?

— Постараюсь.

Когда молодые остаются одни, они бросаются друг другу в объятия. Все остальное не имеет теперь значения, они вдвоем, только вдвоем.

— Ради тебя и за тебя я отдала бы жизнь, все, — говорит девушка.

А что он может предложить ей взамен? Участие в страшной игре? Этого он не хочет, не хочет подвергать ее никакому риску, хотя бы потому, что она без конца повторяет, что боится за него, за его жизнь, что он мог бы «выйти из игры», что он свое сделал и теперь должен жить, как живут нормальные люди. Он обещал ей, что после свадьбы они поедут ненадолго в горы, но «Штерну» об этом пока не говорил, стыдился, боялся насмешек. Однако надо будет сказать, нельзя же самовольно бросить все, он им нужен, нужен здесь. Генералы, маршалы. А не играет ли «Штерн» той же роли по отношению к своей небольшой партийной армии?