Чтение онлайн

– Видал я ее, - сказал Тит.
– Часто, бывало, по селу хаживала, а не то по саду. Возьмет зонтик кружевной, подхватит белую юбочку - наряжалась, правда, хорошо, и юбка веяв кружевцах, - и ходит по дворам, все нет ли больных, спрашивает: "я, говорит, жалостлива и сама из бедного быта..." А то по саду с книжкой ходит. Как захолодает, сейчас в сад. Идет с книжкой, уткнется в нее, глаза вылупит и так и жжет, только листики перевертываются.

– Верно, верно, и до чтения охотница была, - сказал Демьян.
– Только приезжает, значит, к барину гость, малый молодой, должно из военных, а может, и служака какой... Человек капризный, тощий, а до баб тоже разбалован, зёл...

– Он самый и есть востряк, - сказал Тит.

– Да. Да и она уж, значит, до мужчин стала распущенная...

– Любила блудничать, - вставила Катерина.

– Любила, - подтвердил Демьян.
– Такой уж природе была. А может, и сам барин был стар по этому делУ. Вынесут им, бывало, в сад под яблонку ковер, подушки, лежат и читают. Утром на станке на токарном точит всякую пустяковину, кровь себе полирует, после обеда - под яблонку. Она в одну сторону, он - в другую, так и блестит очками из травы, как змей. Покатается, покатается возле ней, да только и всего, только разбередит. А тут кстати помоложе подвернулся... Слухай да догадывайся!
– весело и бодро сказал он, обращаясь к Агафье.
– Дело до хорошего дойдет: "и ему отдалась до последнего дня..."

Он засмеялся, подмаргивая, и продолжал:

– Прякрасно. Значит, занялась она с ним, со служакой с этим. Идешь мимо саду, глянешь - сидит на скамейке, плачет и платочком кружевным утирается... Потом, глядь, повеселела: махнула, значит, на свою судьбу рукой, на отчаянность пошла. Мы весь сад в ту лето окапывали и все это хорошо видели. Сходбища у них была в самой их заветной беседке. Беседка была прямо хоть круглый год живи: столы, стулицы, чистота, пол под желтую одинарную краску, а по бокам черные каемки пропущены. Ну, вот они и повадились туда. Как вечер, как барин в поле, она сейчас проследует в сад, вроде как чтением заниматься, а это и есть самая сустреча их. Он, как заяц, прокрадется через задний вал - и к ней... Ну, только и от него она часто в горьких слезах выходила. Капризен был! Иду раз мимо саду, вижу, стоит в своей куртке плетеной, слюнявит платок и к руке, к маслаку прикладает, а рука в крови, - бывает, упал, содрал на валу. Брюки синие в земле и в листу... "Здравствуйте, говорю, Чеслав Викентьич!" Запустил он меня матерком и залился в беседку...

Агафья, все выжимавшая из глаз слезы, вдруг зарыдала, поднялась и, шатаясь, пошла в избу. Дашка, сидевшая на пороге с широко раскрытыми глазами и раздвинутыми коленками, кинула на нее радостный взгляд, вскочила и тоже скрылась в сенцах.

– Горе, правда!
– сказала Катерина.
– Он ей весь нос размял.

Демьян быстро оглянулся.

– Не горе!
– быстрым шепотом сказал он.
– Это я ее разжег. Ведь барышню-то она подводила!

– Да что ты!
– в один голос воскликнули хозяйка и Тит.

– Сейчас умереть! Ведь она из Голицына?

– Из Голицына, из Голицына, - подтвердила Катерина. Говорит, к нам на спокой удалилась, дома дюже много врагов, завистников нажила.

– Как же, успокоится такая-то!
– сказал Демьян.
– Я давно об ней наслышан, ведь Голицыно-то от нас пять верст всего. Я ее сразу признал, только говорить не хотел, угостить сулилась...

– Они страшные хитрые черти, эти дворовые, - сказал Тит.

– И, значит, она самая и загубила эту самую барышню? спросила Катерина.

– Говорю же тебе - она, - сказал Демьян.
– Она и все дело это совостожила. Да ты погоди, что дальше-то будет! Повалялись они, говорю, в беседке в энтой, отделалась она, идет по дорожке, поет песню, а сама цветы рвет, хоть, правда, дюже глаза опять заплаканы. А барин-то и вот он. Бросил дрожки за садом и идет прямо к ней с плеткой. Она туда, сюда, обмерла от страха, да так и осталась на месте. Подходит он тут прямо к ней, скидывает с ней косынку кружевную с плеч, рвет, ногами топчет, скидывает брошку, рвет часы золотые на цепочке, зачал и их топтать, только стекла хрустят... Потом за нее принялся: дерет плеткой, и все по морде норовит... Избил как надо, сшиб с ног не хуже старухи этой - и поскорее прочь, домой, чтобы, дескать, от греха уйтить. Прибежал приказчик, кликнул нас, понесли мы ее в контору, а она - безо всяких чувств, лежит, как мертвая, в своем голубеньком платьице, в кружевцах, и вся лицо тоже вроде как голубая стала, альни нос блестит. Потом призывает барин кучера Никодима и кричит ему с крыльца: "Немедленно свезть ее и этого сукина сына на станцию, отыскать его немедленно, он небось в саду в лопухах хоронится. Брось их где-нибудь в страшную глубину, в пучину-яругу..." Ну, тем же вечером и оттащили ее в телеге на станцию.

– Ужли с любовником вместе?
– спросила Катерина.

– Куда тебе!
– сказал Демьян, поднимаясь.
– Его и след простыл. Ему-то что ж! Он своего добился, обломал ей сучья-ветья, да потуда его и видели.

– Я эту историю тоже слышал, - сказал Тит, выскребывая куском хлеба остатки сметаны из чашки.
– Я ее, говорю, сколько разов видал. Ее Лизаветой звали. Жидкая, прахбвая бабенка, а ничего все-таки, аккуратная. Я тогда у попа при молотилке служил. Рабочая пора, самый разгар, я сижу погоняю, а старостишкин сынишка, бедовый дьяволенок, все под привод, под лошадей лезет. Раз сказал, два сказал неймется. Я соскочил, поймал его да маленько за висчонки. Он в голос. Гляжу, бежит эта самая барышня, Лизавета, - по дороге возле гумна с собачкой гуляла, - прямо ко мне: "Как вы смеете, кричит, вас к уряднику надо. Надо с детьми гуманно обращаться..." Будь в другом месте, я бы ее кнутом шарахнул.

– Гуманно!
– повторил Демьян и засмеялся, снимая с лозинки свои армяк.

Встал и Тит, перекрестился и, поклонившись хозяйке, пошел вслед за Демьяном отдыхать в ригу. Качая головой, Катерина стала собирать с камня чашки, хлеб, скатерть.

– Мамушка!
– крикнула Дашка, выскакивая на порог.
– Я боюся! Она пьяная, на всю избу кричит, волосы с себя дерет...

Катерина, кинув скатерть, вошла в избу. Агафья сидела на лавке и раскачивалась с сиплым воем, глядя, но ничего не видя кровавыми безумными глазами, без платка, с растерзанными седыми волосами, сизая от слез и от натуги.

– Господи, прости меня, окаянную!
– сипло вскрикивала она, размахиваясь, широко крестясь и кланяясь двери. Господи, разрази меня, старую дьяволицу, холопку лютую! Ненавижу вас, мужланы дикие!
– завопила она, увидав Катерину.
– Ненавижу!!

Не отвечая и улыбаясь, Катерина стала тереть хрен, чтобы привести ее в чувство.

Капри. 27. 1. 1913