Летом в городе
Шрифт:
– Не совсем. Скорее вроде кителя.
– Я так и думала: вроде кителя. Ах, в наше время все так бесцветно: защитный и еще раз защитный. Морская форма всегда меня волновала. Можешь верить, можешь не верить.
– Охотно верю.
– Вечно ты надо мной смеешься. Конечно, я смешна. Эту черту, влюбчивость, я за собой знаю. Когда встречается на пути любовь, я обо всем забываю и сразу же начинаю пылать.
– Где ты его выкопала?
– О, это целый роман. Мы встретились в очереди за билетами. Я купила в Сочи, а он - в Минводы. Разговорились, посмеялись, он мне спел: "О эти черные глаза..." То, другое. "А вам, - говорит, - обязательно надо в Сочи?" - "Обязательно".
– "Кто-нибудь ждет?" - "Никто не ждет, свободна, как ветер".
– "Тогда, - говорит, - поехали вместе в Минводы". Ну, меня как вихрем завертело... В глазах - круги. Поехали в Минводы.
– Прямо так? Сразу?
– Нет, через два дня. Ну, я, конечно, себя привела в порядок, брови выщипала, волосы покрасила - видишь? Гамма с отливом. Ты не смотри у пробора, там отрасло. Ты здесь смотри. Прекрасный оттенок. Костюмчик мне Анна Марковна приготовила - пройма спущена, на юбке байтовые склады. Сумочка в цвет, туфельки венгерские, на шпильках - ты знаешь. Еду как королева, выгляжу вполне прилично. Больше тридцати восьми я бы себе не дала, а ты знаешь, какой у меня глаз на возраст. В общем, это был прекрасный сон...
– И сколько времени он продолжался?
– Две недели. Деньги кончились.
– У него?
– У меня.
– А он?
– Остался там. Когда мы расставались, он даже прослезился. Дал слово, что позвонит мне сразу, как приедет.
– Он женатый?
– Кажется, да. А что? Валюша, ты меня осуждаешь?
– Честное слово, нет.
Вдруг Жанна уткнулась носом в спинку кресла и зарыдала. Именно зарыдала, а не заплакала.
– Жанна, милая, что с тобой? Я тебя обидела?
– Я сама себя обидела.
– Ради бога, не плачь. Я же не Поля. Я все понимаю.
Жанна трясла головой. Светло-каштановые пряди, "гамма с отливом", рассыпались, и между ними замелькали темные, с сединой.
– Валюша, сегодня я вспомнила Леонтия Ивановича.
– Это был покойный муж Жанны, генерал.
– За ним я была как за каменной стеной. Если бы он был жив, ничего бы не случилось. Он воздух вокруг меня целовал. Это проклятое одиночество! Нет, ты не понимаешь.
– Я ведь тоже одна.
– У тебя - Лялька.
– Верно. У меня Лялька.
...Внезапно, как-то сразу, Жанна успокоилась. Она села, вытерла глаза и улыбнулась.
– Знаешь, мне все-таки повезло, что я не располнела. Сзади меня можно принять за девочку. Правда?
– Правда.
– Ну, я пойду. Посидела, покурила, поплакала... Как это хорошо, когда есть где поплакать!
– Приходи ко мне всегда, в любое время.
– Поплакать?
– И посмеяться тоже.
– О дружба, это ты. Валюша, ты истинный друг.
– Мы с тобой - старые друзья.
– Старые-престарые. Проводи меня, а то я боюсь Полю.
Валентина Степановна проводила Жанну до выхода.
– Паразитка, - громко сказали за кухонной дверью.
Жанна храбро натягивала перчатки:
– Прощай, Валюнчик. Будь здорова. Ляльку целуй.
Хлопнула дверь, тонкие каблучки застучали по лестнице. За кухонной дверью продолжался монолог Поли:
– А мне мужика не надо. На что мне мужик? От него грязь одна. Стирайся на него, стирайся... Дух тяжелый от мужика. Ты, что ли, за дверью, Степановна? Входи, не робей. Что, не правду я говорю? В такие годы о мужиках думать - последнее дело! Молодая-то я была - огонь! А теперь мне мужика не надо. Даром не возьму. От мужика грязь, от мужика вонь, без пол-литра он не придет. Лучше уж я в кино пойду или, на худой конец, в церкву. Мне мужика не надо...
Валентина Степановна тихонько отошла от двери и ушла к себе. Надо бы суп заправить, да бог с ним. Там Поля с разговорами. Удивительно, как один человек может всех поработить, если он всегда прав.
Остается вытирать пыль. И в самом деле, что за неряха эта Лялька! Поглядеть только, что у нее на столе! Сумочка, конспекты, карандаши для бровей, пояс с резинками, один чулок. Дорожка побежала, надо поднять...
Прибирая, взяла Лялькину сумку, да как-то неловко, из нее посыпались мелочи: помада, пудреница, скомканные рубли, бумажки... Она опустилась на колени и стала подбирать рассыпанное с полу. Как сегодня писатель подбирал листки (Валентина Степановна улыбнулась)... Одна развернутая бумажка кинулась ей в глаза. Против воли она прочла:
"Савченко Лариса Владимировна... год рождения 1940... направляется в гинекологическое отделение роддома N_35 для прерывания беременности... 6-7 недель..."
На мгновение светлое небо за окном мигнуло, словно зажмурилось. Валентина Степановна постояла на коленях, собрала вещи и встала, держась за край стола. Как старуха. Сложила все обратно в сумку. Это было бессмысленно и невозможно, совершенно невозможно. Перечла бумагу еще раз. Все так. "Ну, ладно. Ужасно, но ладно. Это надо усвоить. Ужасно, что она от меня скрыла. А я думала, у нее нет от меня секретов".
Валентина Степановна вышла на кухню и погасила газ под супом. Поли, слава богу, не было. Вернулась, опять села в кресло. Кресло ее не принимало. Она подоткнула ноги и положила голову на ручку. Так почему-то вышло. Так было почти не больно сидеть. Она закрыла глаза. На улице кричали дети. Ветер дергал занавеску и доносил в комнату запах лип.
Так точно пахли липы в то проклятое лето. Помню, я стояла здесь, а он там. Он - спиной к окну, я - лицом.
– Валюша, неужели это все серьезно? Ты в самом деле хочешь, чтобы я ушел?
– Совершенно серьезно.
– Ты идиотка. Пойми, ведь это ничего не значит. Ну, маленькое увлечение. Увлекся. Это бывает.
– Зачем ты мне лгал?
– Лгал! А что, мне надо было все так тебе и выложить? Мерси. Ты бы устроила скандал, все поломала... Я слишком дорожил нашими отношениями, чтобы тебе сказать.
И это говорил Володя. Невозможно. Это не он говорил, не он.
– Валюта, ты делаешь из мухи слона. Ты пойми: я же люблю тебя. Та, другая женщина, для меня, в сущности, нуль. Ну, если хочешь, я там все порву, хочешь?