Чтение онлайн

– Конец? – с испугом переспрашивает портной. – Какой конец? Какой конец?

– Конец, – тихо повторяет Тээле это короткое, но столь страшное для Кийра слово.

– Ох, Тээле, Тээле, какой вы жестокий, бессердечный человек! – вздыхает Кийр. – До поездки в Россию я тоже был о вас другого мнения.

– Ну что ж, – спокойно улыбается хозяйская дочь, – благодарите судьбу, что успели меня вовремя раскусить.

– Н-да, н-да… – снова многозначительно покачивает головой Кийр.

На дворе сияет солнце, рассыпают свои трели жаворонки, на земле мир и божья благодать, только у Жоржа душа словно попала на шерстобитню под самые зубья. Последние недели выдались для Жоржа такими мрачными, что он с наслаждением взял бы большие ножницы и вырезал эти дни из своей жизни. В его сердце порой вонзается не одна иголка, а целая пачка иголок, даже целых две пачки. Они «стегают» и «стегают» его вдоль и поперек, как будто имеют дело с воротником куртки. Все мысли и планы в голове перепутались, как клубок ниток, попавший в лапы котенку; даже уверенность в себе пропадает. А где-то здесь же рядом злорадно ухмыляется над его беспомощностью чья-то противная рожа – это, конечно, земледелец Йоозеп Тоотс, вор и пропойца. И как такой еще не провалился в пекло!

В первой комнате открывается дверь и на пороге появляется хозяйка хутора. Обращаясь к Кийру и Тээле, она произносит одно-единственное слово:

– Обедать!

Кийр хватается за свою узкополую шляпу и пятится к двери, ведущей во двор.

– А вы не хотите? – спрашивает Тээле.

– Нет, нет, мне… некогда, – заикается Кипр. – Я должен сразу же домой… и… и… Ах да, я еще хотел спросить, Тээле, как… как же теперь будет?

– Как будет? – серьезно повторяет Тээле. – Мои условия достаточно ясны. Сделайте так, как я сказала, тогда…

– Тогда, что тогда?

– Тогда… тогда все останется так, как было до поездки в Россию.

– Но, Тээле, дорогая Тээле, не могу я идти к Тоотсу! Подумайте сами, что скажут в Паунвере!

– Не знаю… Поступайте как найдете нужным.

Кийр пожимает своими тощими плечами, топчется еще с минуту на месте и вдруг исчезает молниеносно, как человеческое счастье. Тээле молча садится за обеденный стол и делает вид, будто не замечает вопросительных взглядов сестры.

– Ну, жених вернулся, – говорит наконец сестра.

– Вернулся.

– Так быстро выучился на опмана?

– Я его не экзаменовала.

– Почему же он так скоро прилетел обратно? – спрашивает раяский хозяин.

– Кто его знает. Говорит, будто обокрали в дороге.

– Вот те и на! Ну и… Да что ты с ним возишься? Пошли его ко всем чертям – какой из него земледелец!

– Как это вожусь? Я его сюда ни разу не приглашала, – отвечает Тээле. И, наклонившись к уху сестры, шепчет: – Я тебе потом все расскажу.

А Кийр несется в это время домой, то и дело оборачиваясь, словно опасаясь погони. Сегодня в руках у него нет больше тросточки с блестящим набалдашником, которую он всегда носил с собой. Эта несчастная трость сейчас в России в руках у какого-нибудь воришки, и, должно быть, оплакивает своего прежнего хозяина и тихую деревню Паунвере.

– Ну, как обошлось? – спрашивает старый портной, встречая сына во дворе.

– Да как обошлось… – вздыхает сын. – Теперь она меня к Тоотсу шлет учиться. А не то – конец.

– К Тоотсу? Это почему?

– Тоотс, говорит, лучший земледелец в округе.

– Во всяком случае… да… да, – рассуждает портной. – Земледелие Тоотс знает, но… подобает ли тебе к нему наниматься?

– В том-то и дело, – чуть не плача отвечает сын. – Лучше сквозь землю провалиться, чем идти к этому мазурику!

– Ну и капризы у этих ученых барышень! – почесывая лысину, восклицает старый Кийр. – Очень жаль, что ты не поехал к господину Эрнья.

– Как же я мог поехать к господину Эрнья, если меня в Москве так обчистили, что ни туда ни сюда, – уже в который раз начинает Жорж печальную повесть о своем путешествии. В это время во дворе появляются и другие домочадцы. Им хочется еще раз послушать о злоключениях их несчастного Жоржа на чужбине.

– Железнодорожный билет и тот украли, – тоскливо начинает свой рассказ Жорж, – как же мне было дальше ехать. Все в кошельке было: и деньги, и паспорт, и билет. Как только в Москве из вагона вышел – ну и народу было! – так кошелек сразу и пропал. Сначала я не знал, что делать, потом один господин посоветовал к жандарму обратиться. Но пока я с жандармом разговаривал и протокол составляли, чемодан тоже пропал.

– Ужас какой! – восклицает мамаша.

– Только и осталось у меня, что подушка, одеяло да маленький узелок с едой, – вот и все. Трость я забыл в вагоне.

– Подумать только!

– Ну да, но мне кажется, чемодан стащил тот самый господин, который меня к жандарму послал. Обещал за чемоданом, одеялом и подушкой присмотреть, а сам вместе с чемоданом исчез. Ну скажи, папа, как мне было ехать дальше? Один только добрый человек нашелся – жандарм. Он по моему школьному свидетельству – оно у меня в записной книжке оказалось – выдал мне вместо паспорта другое удостоверение и сказал: «Ничего, молодой человек!»

– А Москва – красивый город? – с хитрой усмешкой спрашивает младший брат.

– Помалкивай! – кричит на него Жорж. – Не до того мне было – еще город осматривать! Ну да, галоши я тоже в вагоне забыл. После, когда вспомнил, и вагон тот, и весь поезд уже укатили.

– Ох господи, как же это ты оказался таким бестолковым? – говорит мама. – Дома всегда был разумным, смышленым.

– Сердце все время так болело, будто огнем жгло. Кругом чужие люди, никто тебя не утешит, не скажет дружеского слова. Все время в горле комок, плакать хотелось… А в вагоне все – словно волки. А потом еще ввалилась ватага босяков, стали меня евреем обзывать. Чуть что – сейчас же снова: «Ну, Берка, ай-вай, как твои гешефты?» Где уж тут было о тросточке или о калошах помнить, лишь бы выбраться оттуда!