Лето
Шрифт:
Лёжа на земле вверх грудью, Алёша ворчит:
– Мы, дедушка, все слова до конца договорим, подожди!
Из увала над холмом явилось что-то тёмное, круглое, помаячило в сумраке и исчезло.
– Кто-то, - говорю, - идёт сюда.
Алексей вскочил на ноги, присмотрелся, вновь лёг пластом и поёт:
Всходит месяц на небо,
Едет милый по полю...
Он всходит справа от нас, месяц. Большой, красноватый и тусклый круг его поднимается над чёрной сетью лесной чащи, как бы цепляясь за сучья, а они гибко поддерживают его, толкая всё выше в небо, к одиноким звёздам.
– Это Семён, кажись!
– ворчит Досекин, приложив руку ко лбу.
– Ну да! Он и есть! Засиделись мы тут... Пеший он...
– Посидим ещё - может, не заметит?
– предложил Кузин.
Алёша хмуро спросил:
– А ты его боишься?
– Зачем! Мы с ним дружки. А вот тебе бы, Егор Петрович, подумать о нём надо...
– Что такое?
– Насчёт Варвары...
– Погодите говорить!
– тихо сказал Егор.
– А ведь это он за нами следит!
– Конечно, - шепчет Алёша.
В тишине раздаётся угрюмый вопрос:
– Вы, что ли?
– Мы, мы!
– торопливо крикнул Кузин.
Стражник подвигается на нас; пеший, он кажется странно широким. И ружья нет при нём, только сабля.
– Слышали, - гудит он, - в Фокине лавочник зарезан?
– Который?
– спросил Досекин.
– Хохол. Галайда Мирон.
– А кто зарезал?
– Не узнано ещё.
Согнув колена, Семён валится на землю рядом с нами и глухо ворчит:
– Дня нет неокровавленного!.. Проливается этой человечьей крови - без меры! Мирон лежит в сенях, а кровь даже на двор выбежала и застыла лужей...
Он смотрит на нас, точно видит впервые, и равнодушно спрашивает:
– Может, это ваши режут?
– Какие - наши?
– сурово и громко молвил Досекин.
– Такие. Знаю я какие! У кого спички есть? Дайте-ка мне, я забыл.
А когда вспыхнула спичка, он вновь оглядел всех и снова спрашивает:
– Ты чего, Алёшка, зубы скалишь?
– Весело мне, дядя Семён.
– Отчего?
– Вообще! Внутри весело!
– Нашёл время веселью! Тут людей режут везде...
– А кругом - ты гляди...
Стражник быстро оглянулся, беспокойно спрашивая:
– Кто кругом?
– Да никого нет!
– удивлённо сказал Алёша.
– Я про месяц хотел сказать, про то, какая красота везде...
Тёмный человек поднял голову вверх, посмотрел и угрюмо сказал:
– Он всегда об эту пору, месяц. Ничего весёлого нет в нём! Каин Авеля убил - вот и всё!
– Ты что не на коне?
– спросил Кузин.
– Хромает. Коновала надо. Вот ты везде тут ходишь, скажи, чтобы коновала прислали мне.
– Где же это я везде хожу?
– Уж я знаю. Нехорошо про тебя говорят.
– Кто?
– Вообще, народ! Скорняков, Астахов... все!
Кузин не по-старчески задорно смеётся.
– О хорошем плохо - легко сказать, ты скажи о плохом хорошо!
Вялый, измятый весь, точно с похмелья, стражник лениво и тягуче бубнит:
– Замечают тебя в подозрительных делах.
– А ты этому веришь?
– Астахов - за всеми следит. Его голос услышат...
Кузин встал на ноги, встряхивая полы кафтана, и бойко говорит:
– Его? Его услышат, верно! Громкий старичок, к тому же на василевской колокольне колокол у него висит и звон астаховский, чай, даже до седьмых небес слышен.
– Не шути! Это не к летам тебе. Я обязан службой вперёд Астахова всё знать, а он вот обгоняет меня.
– Плохо твоё дело!
– сказал Егор, присматриваясь к нему.
И я вижу, что сегодня грубое лицо стражника как будто обмякло, опухло какой-то тяжёлой задумчивостью. Его тёмные глаза неподвижны, взгляд мутен и туп, а голова необычно беспокойна, точно ей неудобно на толстой, заросшей чёрными волосами шее и она боится упасть на землю.
Тяжело ворочая языком, Семён продолжает:
– Трое тут главных, говорят, - ты, да Досекин, да вот Егор Петров... Да ещё Алешка...
– Выходит четверо!
– заметил Алексей.
Егор заботливо спросил:
– Ты что, дядя Семён, с похмелья, али нездоровится?
– А тебе что?
– сказал стражник, лениво поднимаясь с земли.
– Какое тебе дело до меня?
И, не простясь с нами, пошёл прочь, а мы - домой.
Поглядев вслед ему, Кузин сказал:
– Чего-то неладно с ним...
– Да!
– подтвердил Егор.
– Хворает он.
– Ну его к чёрту!
– воскликнул Алёша, передёрнув плечами.
– Это, по-моему, он же сам и зарезал Мирона Галайду, право, он!
– Ври!
– сурово остановил его Досекин.
И Кузин упрекнул:
– Да уж! Разве можно такое-то говорить?
Но Алёша стоял на своём:
– Он! А если этого не он, другого кого-нибудь зарежет, вот увидите!
Алексей говорил так уверенно, что мне стало холодно и все замолчали.
Прошло недели две, и наступил один из тех дней, когда события, ручьями сбегаясь отовсюду, образуют как бы водоворот некий, охватывают человека и кружат его в неожиданном хаосе своём до потери разума. В каждой жизни есть такие дни.
В тот день мы с Егором были в Василеве, объясняли мужикам, собравшимся в овине, что такое чёрная сотня и чего она добивается. Возвращались вечером, было темно и пасмурно, шли по дну Останкина лога, и вдруг сверху из холодного сумрака раздался хриплый крик;