Чтение онлайн

Подскочила, когда прохладные пальцы сестры укололи ребра. Обхватила, укрывая от посторонних взглядов, грудь. Вспомнила про шрам под скулой, уткнула голову в плечи. Только тогда обернулась.

– Господи, Варька! Ну, напугала. Я думала, чужой кто!

– А хоть бы чужой! Чего тебе скрывать? Завела бы большое зеркало, поглядела б: свеженькая ты, крепкая, як черешенка. А грудь? Да у нас такой груди нема в селе у молодых девчат! А очи такие, шо мне на зависть! Ну шо ты, шо голову прячешь? Подумаешь, обожглась. У каждой телки свое пятно, а у бабы своя тайна. Ты, Оленюська, не ценишь того, шо дадено Богом, похоронила себя в этой черной кузне.

– Не бойкая я, как ты, Варюся. Уродилась такая.

Олена обвязала нижнюю часть лица рушником. Потом набросила кофту.

– Ой, Варь, мне сдается, шо голая – ще ничего, а лицо показывать стыдно.

– Прокоп твой Лексеич не понимает своего сокровища. «Подай-принеси!»

– Да он хороший. Жизнь такая.

– Знаю, знаю. Не мог тебя уберечь!

– Так без руки вернулся, а я не умела…

– Добрая ты баба, Оленюся, – сказала сестра. И тихо добавила: – Дай ключа от кузни. Там Гнат должен принести вещь. В мешке.

Чудесные карие глаза над краем полотенца глядели на Варюсю с сочувствием и жалостью.

– Варя, от шо ты робишь, а? Добром не кончится.

– Ладно. Мне уже лейтенант лекцию читал. Прокоп Лексеич далеко?

– В погребе.

Олена подошла к крыльцу, достала ключ из-под приступочка.

– Тихонько верни. А шо ж ты цацки нацепила: зачем людям показывать?

– А кому? Когда? До старости ждать?

– Бедовая! Варюся, а ты лейтенанту плохого не сделаешь?

– Ленюся? И ты? Надо ж!

– Ну, я… – застеснялась Олена. – Беспокоюсь просто… по-матерински…

– Ой-ой-ой, по-матерински, – засмеялась Варя… – Шо краснеешь? Чего тут такого? Хлопец завлекательный. Заспокойся, не зроблю ему поганого. Ну, посватался до другой… Сватанье не свадьба. Поживем, в потолок поплюем!

И, припрятав ключ под платком, ушла, напевая:

Олена покачала головой, глядя вслед сестре.

Музыка вьется над селом как дым, то туго свиваясь, то разворачиваясь, словно на ветру, а звуки будоражат село, напоминая о полузабытом времени общих праздников.

Девчата принаряжены кто по-сельски, в кетликах и андараках, кто по-городскому; а чаще глухарчане одеты в то, что подарила война, отняв все остальное, нажитое – в перешитые гимнастерки, немецкие, венгерские, словацкие, румынские френчи. На девчатах не редкость армейские башмаки, вихляющиеся на ногах, кое-кто явился босиком, а две старушки приплелись в лаптях, полускрытых длинными штопаными юбками.

Иван указывает ястребку на место во дворе Кривендихи, у калитки:

– Здесь дежурь. Следи за Семеренковым. Если Климарь поведет его куда – выстрел!

– В кого!

– Вверх! Я прибегу.

– А если ваша Тоська придет на гулянку, кого охранять?

– Она постесняется выйти.

– Вы, товарищ командир, погано понимаете женскую породу. Заради вас может придти: надо ж показать себя!

…Валерик встречает односельчан у столов, излучает радушие.

– Прошу пришвартоваться до нашего пирсу… Исключительно рад… До глубины души!.. Ну, девчата, одни бутоны и розаны… вы меня импонируете!

Девчата расплываются в улыбках: какой хлопец, до чего культурный! И тут же бросаются помогать в устройстве стола. Раскладывают закуски по разнокалиберным тарелкам и мискам, принимают подернутый дымком самогон в зеленоватых бутылях, разливают в посуду, какую кто принес. Климаря, переодевшегося и побрившегося, усаживают во главе первого стола; рядом, притащив чурбак, пристраивается Васька Попеленко.

– Ты чего, шкет? – спрашивает Климарь. – Опять?

– Я, дяденька, подъедать за вами, мне не дадут по малолетству.

Валерик подходит к Попеленко: тот уселся с карабином у калитки, на лавке, оглядывая всех приходящих как бдительный страж.

– А где ж твой лейтенант? Некультурно задержуется.

– За путем с Лесу наблюдает. А то придут, кого не звали!

– От дела: Глухары завелись своей милицией! Село без нее двести лет стояло, а тут не выстоит!

– Зря такая критика, Валерик! – кричит Попеленко морячку, метнувшемуся к новым гостям. – Может, я знаю то, чего тебе не положено!

Гнат дергает ястребка за рукав. Хлопает себя по рту, глядя на столы с закуской. Показывает, что ему самое время закусить, а взять со стола – боязно.

– Погоди, Гнат, не до тебя. Сполняю обязанность.

Серафима, выйдя на улицу, сталкивается с внуком.

– Патрулюешь? Ой, боже… Молодой, гулять токо, а ты… – На ней вышитая кофта и юбка, наподобие плахты. Она подставляет внуку плечо. – Не дуже нафталином пахну? Сто лет не доставала. Я ж такая танцюристка была! Нихто б не переплюнул! А ты вот так будешь с пулеметом по вулице?

– А чего мне, с гармошкой ходить?

– Вот беда: хотела ж, шоб внук под ручку привел, с уважением!

Но, хоть и без внука, Валерик оказывает Серафиме полнейшее уважение, указывая на место неподалеку от Глумского.

– Не, – отказывается бабка. – Я танцювать пришла, мне с краю!

Принаряженная хозяйка гулянки продолжает хлопотать у летней кухни, командуя помощницами. Крот, в сопровождении жены, у которой лицо перевязано чистенькой шелковой хусточкой, появляется у печи. Супруги отмылись от кузнечной гари и стали весьма симпатичной парой. Глаза Олены сияют над шелковой повязкой.

В единственной руке у Крота завернутый в тряпку и перевязанный бечевкой предмет. Он ловко, помогая себе коленом, развязывает узелок, разматывает холстину за холстиной и, наконец, выкладывает небольшой кусок домашней колбасы: