Чтение онлайн

Прошлой ночью они остановились в Ле-Мане; сегодня им предстояло заночевать в Ле-Люде, а затем отправиться в Анже, чтобы посовещаться со своими баронами и домочадцами.

– Боже, как жарко! – пожаловался отец. – Мои кости будто горят.

Какое-то время они ехали молча, каждый был занят собственными мыслями. Генрих бросил взгляд на отца: лицо того раскраснелось, глаза блестели.

– В миле отсюда есть отличное место для купания, – предложил Генрих. – Мы могли бы охладиться там и перекусить.

Жоффруа кивнул.

– Я не голоден, – сказал он, – но отдохнуть от седла было бы хорошо.

А вот Генрих проголодался. Даже изнуряющая жара не умерила его аппетита, последние несколько миль его терзала мысль о хлебе с сыром.

Они приехали на песчаный берег, где река образовала зелено-голубые отмели, а тень ивняка так и манила устроить простой пикник. Генрих разделся до льняных штанов и с радостным криком пробежался по теплому песку к воде. Лицо и руки у него загорели до красно-коричневого оттенка, поскольку все лето он провел в военных кампаниях, но тело осталось молочно-белым. Вода показалась ему восхитительно прохладной, когда он забрел в реку по бедра, и он плюхнулся в воду спиной, раскинув руки и ноги. Отец присоединился к нему, тоже раздетый до белья, но когда Генриху захотелось поиграть с ним в «кто кого утопит», Жоффруа оттолкнул сына, прорычав, чтобы тот оставил его в покое, он собирается лишь освежиться.

Пожав плечами, Генрих послушно поплыл топить Амлена.

В конце концов Жоффруа вылез из реки, стуча зубами, и отказался от еды, которую оруженосец поднес ему на салфетке.

– Боже упаси! – ужаснулся он. – Ты думаешь, мне захочется проглотить хоть кусочек? Оно пахнет, словно хранилось у тебя в подштанниках.

Кто-то отпустил шутку насчет большой колбасы, все вокруг загоготали, но Жоффруа не присоединился к веселью. Ушел к себе на одеяло с бокалом вина в руке, но и то не стал пить.

– Что с ним случилось? – удивился Амлен.

Генрих покачал головой:

– Слишком много солнца, вероятно. Последние несколько дней его беспокоит нога, а сам знаешь, он всегда дуется, если больно. Оставим его в покое, и постепенно он придет в себя.

Отдохнувшие и взбодренные воины оделись и поехали дальше. Когда Жоффруа с трудом садился на коня, его по-прежнему била дрожь. Проехав немного, он перегнулся через седло, и его вырвало.

– Сир! – Генрих беспокойно натянул поводья.

Лицо у отца продолжало гореть, а глаза стали мутными.

– Не смотри на меня так! – огрызнулся он. – Пустяки. Двигай живее, иначе мы не достигнем Ле-Люда до наступления темноты.

Генрих переглянулся с Амленом, но ничего не сказал, только отдал приказ кавалькаде прибавить скорость.

Они оказались у цели в час заката, когда небо на западе побагровело. Солдаты открыли ворота, чтобы впустить их, и они въехали рысью во двор. Жоффруа задержался в седле на минуту, собираясь с силами. В дороге его еще два раза рвало, и все тело сотрясала дрожь. Когда наконец он решил спешиться, у него подогнулись колени, и только вовремя подскочившие сыновья, стоявшие неподалеку, спасли его от падения. Отец весь горел, и у Генриха появилось ужасное предчувствие.

За следующие три дня состояние Жоффруа ухудшилось. Легкие закупорило, по всему телу проступила ярко-красная сыпь: молчаливое свидетельство, что он подхватил корь во время пребывания в Париже. Врачеватель покачал головой, а священник выслушал исповедь графа Анжу. Не веря, что это происходит, Генрих метался по спальне больного, как лев в клетке. Отец всегда присутствовал в его жизни, всегда оказывал поддержку, даже когда Генрих в ней больше не нуждался. Да, они часто раздражали друг друга, в их отношениях присутствовало мужское соперничество, но тем не менее их связывала сильная любовь. Отца к сыну, сына к отцу. Генрих стремился к независимости, но не хотел отпускать отца.

– Ты протрешь дыру в полу, – тихо, но раздраженно произнес Жоффруа.

Он сидел в постели, со всех сторон его подпирали многочисленные валики и подушки. За последнюю пару часов лихорадка уменьшилась, но дыхание оставалось затрудненным, а конечности посинели.

Генрих подошел к постели и взял отца за руку:

– А что мне еще делать?

– Ха, ты никогда не мог усидеть на месте, – сказал Жоффруа. – Поучился хотя бы у Амлена. – Он кивнул на своего сына-бастарда, который сидел у камина, опустив голову на сложенные руки: его отчаяние было почти осязаемым.

– Когда умру, с места не сдвинусь.

Жоффруа тихо хмыкнул:

– Ты мне служишь большим утешением.

– Да ты сам не захотел бы, чтобы я затих.

– Иногда это было бы неплохо. Присядь. Хочу поговорить с тобой, пока еще дышу и в сознании.

Генрих неохотно сел у кровати. Он понимал свой долг – дежурить у больного, – но на самом деле ему хотелось одного: оседлать коня и помчаться как ветер, чтобы обогнать смерть.

Жоффруа собрался с силами и заговорил, делая паузы для тяжелых вдохов:

– Ты мой наследник. К тебе перейдет Анжу, так же как и Нормандия.

Генрих разрумянился. Зря, выходит, младший брат постоянно требовал, чтобы Анжу перешел к нему. Генриха порадовало, что отец с ним одного мнения по этому вопросу.

– Я буду править ими хорошо, и они достигнут величия, – пообещал он.

– Смотри исполни обещание. Не подведи меня. – Жоффруа помолчал немного, закрыв глаза, чтобы собраться с силами и заговорить снова. – Но твоим братьям тоже что-то должно достаться. Что перейдет Гильому – оставляю на твое усмотрение, но я хочу, чтобы ты отдал Жоффруа то, что ему полагается.

Генрих окаменел. А дела-то оказались не так хороши. Единственное, что полагалось этому Жоффруа, – пинок под зад.

– А именно, сир?

– Он должен получить замки Шинон, Луден и Мирабо. Это традиционное наследство младшего сына в семье.

Генрих поджал губы. Он не намеревался позволить младшему брату завладеть этими замками. Слишком они важны со стратегической точки зрения. Он прекрасно знал, что этот выскочка желает подчинить себе все земли Анжу. Такое наследство его не устроит, он воспользуется им только для того, чтобы разжечь восстание.