Чтение онлайн

Что меня поразило — с номером матери соединили через пять минут. Мать говорила совершенно больным голосом, просила приехать.

— Плохие наши дела, — сказал я Челкашу, вернувшись к реке. Мой пес обладает недюжинными умственными способностями, ему ничего не надо было объяснять, он все понял еще издали по моему лицу.

Развернув карту, я подсчитал, что до ближайшей железной дороги не менее тридцати километров. Проезжавший мимо на велосипеде подросток подтвердил это и объяснил, что в двенадцати километрах есть деревня Вязьма, откуда ходит автобус.

Челкаш выразительно посмотрел на меня, как бы говоря: это для нас не расстояние. Я стал сдувать лодку. Через полчаса мы упаковались и по пыльной ухабистой дороге двинули в сторону Вязьмы.

Уже через пару километров я почувствовал, как врезаются в плечи ремни увесистого рюкзака, да еще время приближалось к полудню, и от нещадно палящего солнца не было спасения: дышалось тяжело, все время хотелось пить. Я прихватил бутылку воды, но берег ее для Челкаша, поскольку он, хотя и брел налегке, жару переносил тяжелее: язык высунул, глаза полузакрыл. К тому же, я знал по опыту: ходокам следует прикладываться к воде в крайних случаях.

К счастью, начались перелески, а потом мы вступили в полосу многолетнего леса и смогли идти по теневой стороне. Но тут пришлось одолевать подъемы, и начали досаждать слепни и мухи — они так и слетались на мое взмокшее тело. И Челкашу доставалось — его эти кровопийцы прокусывали через шерсть. Когда показались крыши первых домов, мы уже порядком устали, но тревога за мать подгоняла меня, и я прикрикивал на Челкаша, чтобы не отставал.

В деревне было пустынно. Около колодца я скинул рюкзак, и мы с Челкашом напились холодной, до ломоты в зубах, воды. Потом подошли к автобусной остановке — разбитому колесами пятаку. Там тоже не оказалось ни одного человека. Я присел под дерево отдохнуть, Челкаш рухнул рядом. Вскоре нас кто-то окликнул из палисадника. Повернувшись, я увидел бабку, протягивающую кусок хлеба и две картофелины.

— Поешь, сынок. И собачке дай. Небось, проголодались.

— Спасибо, мамаша, — поблагодарил я. — Мы есть не хотим, просто устали.

— Издалече идете?

Я сказал и спросил насчет автобуса до станции.

— О, сынок, автобус будет только вечером… Да ты заходи, чайку попьешь. И собачку свою зови. Разморило ее, бедную, ишь с языка-то как капает…

Я еще раз поблагодарил, объяснил, что мы спешим, и попытался выяснить, каким образом все же можно добраться до железной дороги. Бабка сказала, что за деревней в поле работают комбайны и что они часто ходят в ту сторону, но недалеко, километров пять-семь. «Все ближе к цели», — подумал я, поднимаясь.

— Постой, сынок, нарву тебе яблочек на дорожку. — Бабка засеменила в глубь сада.

Потом мы ехали на комбайне, на высокой узкой площадке, подрагивающей от работы мощного двигателя. Этот грохочущий двигатель вселял в Челкаша невероятный страх, он все время пятился от него и наваливался на меня с такой силой, что, если бы не поручни, мы давно свалились бы с комбайна. Я обнимал своего друга, поглаживал, успокаивал. Дорога была в глубоких рытвинах, и нас так подбрасывало, что площадка уходила из-под ног. После особенно сильных встрясок комбайнер, симпатичный парень в промасленной ковбойке, оборачивался к нам и виновато улыбался.

Потом мы тряслись в кузове попутного грузовика, который свернул в сторону, не доехав до станции каких-то три-четыре километра. Их преодолели пешком, причем Челкаш на всякий случай время от времени метил дорогу. К станции подходили по шпалам старой ветки, где взад-вперед ходил маневровый паровик — старый задыхающийся трудяга. Трогаясь, паровик вздрагивал, из его заклепанных и залатанных боков сочился пар; казалось, агрегат вот-вот развалится.

— Подбросить?! — крикнул нам из будки чумазый машинист и расплылся в улыбке.

— Здесь есть проходящие поезда на Москву? — спросил я.

— На Москву-у! Чего захотел! Отсюда только на Могилев можно добраться, а там пересядешь на Москву. Но могилевский состав, кажись, ходит только по четным дням, а сегодня сам знаешь какое. Но ты спроси получше на станции.

Станция называлась Воронино и представляла собой одноэтажный побеленный вокзал. Как и говорил машинист, поезд на Могилев шел только на следующий день.

— Да, Челкашка, в неприятное положение мы с тобой попали, — пробормотал я, но мой друг завилял хвостом, как бы намекая, что кроме поездов есть и другие виды транспорта.

Мы подошли к стоящим в стороне «газикам» и «козлам».

Бывалые шофера посоветовали выйти на автотрассу Гомель — Москва и попытаться сесть на междугородный автобус. До трассы было чуть больше пятидесяти километров, всего час езды, но никто из шоферов не соглашался нас везти: один ждал родственников, другой сдавал груз. Мы с Челкашом уже отошли от станции, как вдруг рядом притормозил один из «газиков» и, открыв дверь, шофер крикнул:

— Забирайтесь, подброшу до Быхова, а там что-нибудь словите. Там оживленная линия.

Я впихнул в кабину рюкзак, помог забраться Челкашу, втиснулся сам.

— Тебя одного ни за что не повез бы, да больно пес у тебя хороший, — проговорил шофер, включая скорость. — Что, притомился, лопоухий? — он стиснул лапу Челкаша, а тот уже с комфортом устроился на рюкзаке и пялился на мостовую, мощеную брусчаткой.

Так, благодаря Челкашу, мы и прикатили в Быхов, маленький, залитый солнцем городок на Днепре. Высадив нас и развернув машину, шофер крикнул:

— Пройдешь город, там будет перекресток, стой и голосуй, говори: «На Довск», возьмут, там недалеко. Пока, Алкаш… или как там тебя…

Челкаш кивнул, потом посмотрел на меня и фыркнул, как бы говоря: «Конечно, в кабине удобства, но уж очень бензином несет. В кузове лучше, а еще лучше пешком». Он не представлял, что до Москвы почти шестьсот километров.

Солнце уже давно отошло от зенита, но по-прежнему было невероятно жарко. Мы шли по узким улочкам Быхова, мимо лотков и магазинов с убогими вывесками. Прохожие недоуменно оборачивались на нас, не в силах понять: откуда в их тихом, чистом городке взялись эти запыленные путники? Неожиданно я заметил, что рядом легко, спортивно бежит старик в шароварах и майке. «Раз-два», — бормочет, смотрит на нас и улыбается.