Лесовичка
Шрифт:
Ее властный окрик протрезвил всех. Вопли, стоны и пение отходной прекратились. Змейку привели в чувство, облив ей голову водой. Соболеву успокоили. И все это сделано было по тому же властному приказанию бледной черноглазой девушки-подростка.
Когда испуганная насмерть Манефа, Агния и прислуга появились в спальне, девочки были готовы, одеты все до одной.
— Вниз!.. вниз!.. На крыльцо!.. На улицу!.. — срывалось с бледных, трепещущих губ матушки, и взволнованные, потрясенные монастырки, с ужасом косясь на свирепствующее пламя, бросились по лестнице.
И было как раз вовремя. Невыносимо едкий дым душил их. Губы трескались от жары. Пламя пожара охватило все здание.
По улице в это время, тяжело громыхая, катили пожарные. Прямо к девочкам летела княжеская коляска. Князь стоял, махал рукою и кричал:
— К нам! К нам, матушка!.. Забирайте девочек и к нам!.. Княгиня ждет!.. Ее предупредили!..
А пламя, подхватываемое ветром, свирепствовало все больше и больше. Со свистом и ревом огненный клубок плясал свой дьявольский танец вправо и влево… Черный дым застилал легким флером этот торжествующий праздник огня… Балки здания рушились одна за другой… О спасении пансиона не было и речи. Надо было отстаивать другие, ближние здания.
Крики пожарных сливались с криками зрителей, собравшихся густою толпою на улице.
Князь продолжал кричать:
— К нам, к нам везите девочек!.. Берите коляску и отправьте в четыре приема!.. Места всем хватит!..
Но его не слышали. Крики людей, вой пламени и шум падающих балок заглушали все.
Среди общего гула и шума, на крыльце пансиона показалась фигура в сером платке и белом переднике.
— Больную… больную забыли! — кричала она. — Больную вынести забыли… Нельзя… не вынести… Погибает… Сгорит.
И, рыдая, упала на ступени.
Ответный крик пронесся на пожарище.
— Уленьку забыли! Уленька сгорит!
Ужас сковал присутствующих, смертельный, панический ужас.
— Человек погибнет!.. Человек сгорит!
Пожарные были заняты каждый своим делом на крыше и с боков фронта. За свистом ветра и шумом пожарища им не слышно было отчаянных криков матери Манефы и девочек.
— Спасите больную! Спасите больную! — гудела толпа.
— Не спасти все едино!.. Ишь огнище-то! — слышались отдельные голоса.
— Сунься-ка в пламя — капут!
— О Господи, душа человеческая!
— Рискнуть надо!
— Братцы, идем!
В ту же минуту с грохотом обвалилась горящая балка.
Толпа отшатнулась волной.
— Поздно теперь, шабаш! — выкрикнул чей-то голос.
Вдруг черная фигура отделилась от толпы, и, прежде чем кто-либо мог остановить Ксаню, она ринулась вперед в самое море огня.
Что-то толкало ее вперед. Она летела как на крыльях среди двух потоков бушующего моря. Ее кожа и губы трескались от жары, одежда начинала тлеть. Одна мысль жгла ей мозг:
— Больная… забытая… она… Ульяна!.. Надо спасти!.. вытащить!.. Надо… непременно надо…
Ксаня сама не замечала, что говорит это вслух, как одержимая, как безумная.
Вот коридор… вот часовня… Дальше, дальше… Пламя занялось… и уже стены горят… Шурша зловеще, огонь гуляет по обоям и мебели… Вот и комната Уленьки…
Черный дым наполнял эту комнату, выбиваясь клубами в коридор… Он ест глаза Ксани, туманит голову, почти лишает мысли…
Рядом пылает как костер приемная пансиона.
Смертельно душно…
Лесовичка делает скачок… другой… Вот она уже в комнате послушницы.
Уленька лежит на кровати с закрытыми глазами.
— Неужели задохлась?
Ксаня прикладывает ей ухо к сердцу.
— Нет! Жива! Слава Богу, сердце бьется!
И Ксаня сильными руками поднимает Уленьку. Больная послушница мала и худа, гораздо меньше ее, Ксани. Но в обморочном состоянии она тяжело повисла на руках своей спасительницы.
Ватное одеяло тянется за ней, мешая ступать, путаясь в ногах, заставляя спотыкаться. Быстрым, сильным движением Ксаня вскидывает свою ношу выше и идет… спешит…
Огненные языки тянутся к ней, как красные чудовища, со зверским желанием лизнуть, поглотить, уничтожить…
Она подвигается медленно со своей ношей на руках.
— Скорее бы, скорее!
Больная, бесчувственная Уленька стонет в забытьи:
— Душно! Душно! Воды! Душно!
— Сейчас! Сейчас! Потерпи немного!
Коридор миновали… Спальню тоже… Вот и лестница… Сейчас, сейчас спасенье…
Но что это? Целое море огня перед ними: пока возилась со своей ношей Ксаня, лестница давно занялась.
Как сойти вниз?
Ксаня бросилась было вперед, наперекор свирепствующей стихии — и мгновенно отскочила назад. Тяжело громыхая, что-то ринулось вниз из-под самых ног ошеломленной Ксани.
И на ее глазах остатки обгоревших ступеней исчезли в огне.
Кончено! Путь отрезан. Нельзя выбраться без лестницы с третьего этажа.
Тогда, вне себя, чувствуя гибель, она метнулась к окну.
— Спасите!.. — крикнула она своим резким, сильным голосом. Спасите!..
Черные, покрытые сажей фигуры были ей хорошо видны из окна.
Люди жестикулировали, кричали ей что-то, но ничего нельзя было разобрать.
А пламя приближалось. Поворотом ветра, ворвавшимся сквозь выбитые стекла, оно приняло другое направление. Оно свистело, как страшное чудовище, теперь за самыми плечами Ксани. Оно касалось ее волос, одежды… Сейчас оно оцепит ее всю с ее ношей, и они обе, и Уленька, и Ксаня, сгорят в бушующем пламени. Пока пожарные приставят лестницу и дойдут до них, все уже будет кончено… все… все! Они сгорят… Сгорят обе…
Пламя все ближе и ближе… Черные глаза Ксани покосились на бушевавшее вокруг нее беспощадное огненное чудовище, которое уже трепетно охватывало ее со всех сторон.