Чтение онлайн

Ярослав почему-то представил это платье на Алле и решил, что ей бы оно лучше подошло. Впрочем, и в своем строгом наряде - белой гипюровой кофточке с открытым воротом, обнажавшим ее высокую тонкую шею, и черной юбке, облегавшей круглые, точеные бедра, Алла была очаровательна. Небольшой квадратик изумруда украшал ее тонкий палец, и два таких же квадратика впивались в розовые мочки маленьких ушей.

Она сидела напротив Ярослава и, слегка захмелевшая и необыкновенно возбужденная, не обращала никакого внимания на слова, которые говорил ей Кузьма Никитич, ее давнишний поклонник, бросала короткие взгляды на Ярослава.

Он приглянулся ей с самой первой встречи в лесничестве, в день первого снега. Каждая подробность того дня казалась ей значительной. Помнила, как он вошел в лесничество, решительный, розовощекий, как смело, с достоинством разговаривал он с Погорельцевым. И, главное, умно, справедливо. Она разделяла его возмущение по поводу загубленных сосен на Синей поляне. И когда Валентин Георгиевич пришел с работы домой, Алла не замедлила затеять с ним острый разговор. В резких словах, чего прежде с ней не бывало, она упрекала мужа в бюрократизме, в черствости, в консервативности, в неумении нормально разговаривать с умными людьми. Более того - она обвиняла Погорельцева в равнодушии к лесу, а следовательно, в халатном отношении к своему служебному долгу. И это, последнее, прозвучало для Валентина Георгиевича громовым аккордом, повергло его в состояние крайнего недоумения и даже растерянности. "Что это с ней?" - мысленно спрашивал Погорельцев, оторопело глядя на жену. А она еще и сама толком не понимала, что с ней. Случай разбудил ее, встряхнул, и Алла скорее интуицией, чем рассудком, поняла, что как-то не так она живет, что она не может мириться с несправедливостью, что она должна протестовать вот так же, как протестовал сегодня Ярослав Серегин, сторону которого она решительно заняла, еще не догадываясь, что заняла она сторону лесника не только потому, что не прав был лесничий, но и потому, что ей неожиданно понравился молодой человек, умеющий отстаивать свою правоту. И, может быть, потому, что сама она до сего времени не пыталась спорить с Погорельцевым, даже когда чувствовала в его словах и поступках неправду.

–  С чего это ты вдруг?
– Валентин Георгиевич смотрел на жену одеревенело.

–  И совсем не вдруг, - с вызовом отозвалась Алла.
– Я давно это видела, только молчала. Изуродовать Синюю поляну!.. Да за такое судить надо твоего Кобрина. И того, кто ему потворствует. А как ты с лесниками разговариваешь? Тот же Чур - он тебе в отцы годится, а ты…

–  Чур - алкаш и бродяга, и его давно следовало выгнать к чертовой матери.

–  Ну и что, и уволил бы, не выгнал, а уволил бы, если он того заслуживает, но зачем унижать, оскорблять человека?

–  Что-что?.. Что ты сказала?
– Такого тона и упреков таких Погорельцев никак не ожидал.
– Это кого же я унизил и оскорбил? Кто это у нас униженный и оскорбленный, как у того Гоголя?

–  Не у Гоголя, а у Достоевского, - поправила Алла. Она уже не хотела, да и не могла себя сдерживать.
– Чура уволишь, а кого возьмешь на его место? С порядочными людьми ты не можешь работать.

Погорельцев не сразу нашелся с ответом: он был тугодум и сухарь, взрываться не умел - и теперь неторопливо искал ответ на свой вопрос: "С чего это вдруг?" Ничего не придумав, он решил показать характер. Ведь бабы есть бабы: им только раз уступи - и тогда все пойдет по-ихнему, рассудил Погорельцев и сказал строго и внушительно:

–  Вот что, дорогая, давай раз и навсегда договоримся: в служебные дела не вмешиваться. Ты занимайся своим Достоевским, а я буду заниматься своим лесом.

–  А лес не твой. Он всенародный. Значит, и мой… И Достоевский с Гоголем - тоже. И путать их не пристало даже лесничему.

Погорельцев ушел в другую комнату и уткнулся в первую попавшуюся, недельной давности газету.

Ночью наступило примирение, и немалой для Валентина Георгиевича ценой: пришлось согласиться, что он был во всем не прав.

О Серегине Алла теперь часто думала. Их вторая встреча произошла лишь под Новый год.

Ровно в полночь, чокаясь с Аллой, Ярослав уже смело глядел ей в глаза.

В хоромах Кобрина встречала Новый год довольно большая компания. Очерк Ярослава Серегина читали вслух и говорили об авторе, о том, что он молод, холост, талантлив, нелюдим, заносчив, груб, принципиален, застенчив, горяч и тому подобное; что он в одиночестве встречает Новый год. Все высказывали о нем свое мнение, хотя никто еще по-настоящему его не знал. Сошлись на одном: пригласить его в свою компанию, сейчас же, немедленно.

Ехать удобней всего героям дня, Алле Петровне и Кузьме Никитичу. Все согласились, кроме супруги председателя колхоза и лесничего. Но они не успели высказать своих возражений, как их опередила Алла Петровна.

–  С нами поедет Розочка!
– объявила она.

На том и порешили.

Выйдя замуж по любви, Алла вскоре поняла, что Валентин Георгиевич совсем не тот, каким она его себе представляла. Нет, она не могла сказать ничего худого о нем, но у них не было духовной связи, они жили как бы каждый сам по себе. Она иногда даже корила себя за свою излишнюю придирчивость к мужу и считала, что будь у них дети - и все было бы хорошо. Но у них не было детей. Погорельцев был деловой, практичный человек, неглупый и трудолюбивый. Алла уважала в нем эти качества и вначале, в первые годы замужества, готова была смириться и считать свой брак удачным, а себя счастливой, надеясь, что со временем все образуется.

–  Девушки, а ведь нам, пожалуй, пора, нас ждут, как верно заметила Розочка, мужья и жены. Одевайтесь, Ярослав, едем с нами, - словно вдруг опомнившись, заторопился предколхоза.

Алла молча и неподвижно стояла у зимнего этюда: заснеженная елочка на фоне ярко-алой рябины. Ярослав подошел к ней и стал за спиной, совсем близко, так, что она чувствовала его дыхание.

–  Нравится?
– тихо, почти шепотом спросил Ярослав.

–  Очень, - ответила она, быстро повернув в его сторону пунцовое лицо, освещенное не серыми, как обычно, а темно-синими, как осенние тучи, глазами. Ярослав боялся показаться нескромным, но наконец решился, прошептал почти на ухо:

–  Хотите? Я вам подарю. Только, может, выберете что-нибудь получше? Эта как-то не получилась.

–  Ой, что вы, разве можно, - искренне запротестовала она, сделав шаг назад.

–  Выбирайте, - не сказал, а выдохнул он.

–  Эту… снегурочку, - сказала она и дотронулась тонким пальцем до елочки.

Ярослав снял этюд. Так и подмывало написать на нем: "Милой Снегурочке", но рука выводила другое: "Алле Петровне - другу и защитнику русских лесов - с глубокой признательностью". Он готов был подарить ей весь мир. Как сквозь сон, он услышал слова Розы:

–  Вы всем дарите?

–  Только тем, кому нравятся мои работы, - нарочито громко ответил Ярослав.

–  Мы будем рады получить, - пробасил Кузьма Никитич.
– На память о Новом годе.

–  Выбирайте, - предложил Ярослав.

Одевались быстро, подгоняемые восклицаниями непоседливого Кузьмы Никитича. Он опасался, что жена его рассердится и уйдет от Кобриных домой, тогда обязательно быть скандалу. А он больше всего боялся семейных ссор.

–  Поехали, поехали!
– торопил Кузьма Никитич, загоняя всех в свои маленькие, игрушечно-разукрашенные санки.