Лерик
Шрифт:
– А мне важно, а мне важно!
– возражал Лерик волнуясь.
– Какие яблоки?.. Антоновка?.. Или боровинка?.. Или апорт?..
Если в задаче покупались учеником тетради, Лерик допытывался: в две линейки?.. В клеточку?.. Синие?.. А однажды, когда со страницы задачника сошли церковные нищие, получившие сначала по три, а потом по две копейки, и требовалось узнать, сколько получил каждый, - Лерика замучил беспокойный вопрос:
– А сколько было там всех - всех нищих?
– Да это не нужно нам - ну, совсем же не нужно!
– А я хочу знать!
– Видишь ли... Каждый нищий получил сначала по три копейки... вот смотри - три кубика... Потом он же, тот же самый - понимаешь? тот же самый еще две...
– А сколько их всех было, нищих?
И вот он уже тянулся вниз за колотушкой, прыгал по комнате, стучал.
Вошла Полунина и сказала Месяцу:
– Вы с ним не умеете заниматься! Не говорю, вообще не умеете, а вот именно с ним... Я вам покажу, как с ним нужно... Лерик!
Лерик стучал колотушкой.
– Лерик, поди сюда! Сядь!.. Тебе говорят - сядь!.. В каком году было крещение киевлян?
Лерик остановился, удивленно мотнул головой:
– Никакого крещения не знаю.
Завертелся на одной ножке и стучал довольно искусно.
– Поди сюда! Сядь! Слышишь?.. Как не знаешь, когда мы с тобой читали вчера?.. Ты сядешь?.. Слышишь, дрянной мальчишка, садись!
Но Лерик выбежал на кухню. Софья Петровна за ним; Лерик на двор, в сад, под дождь, на грязные дорожки - за ним Полунина, Луша, потом Егор. Софья Петровна скоро отстала, отстала и Луша, но Егор был упорен и где-то около конюшни изловил Лерика и, весь с ног до головы мокрый и грязный, притащил его на руках.
Потом Полунина плакала, и, плача, кричала, и топала ногами, и швыряла по всем углам колотушки (даже Марочка выплыла на шум); потом Лерику делали припарки, чтобы предупредить простуду, и заваривали липовый чай... Но так и осталось тайной для Марка Игнатьича, какое отношение имел год крещения киевлян к нищим, получившим по три и еще по две копейки.
На склад труб и барабанов Марк Игнатьич хладнокровно не мог смотреть, и неприятен был ему в Лерике этот обращенный к нему в упор хитрый и светлый взгляд, когда он запускал руку под парту.
Лерик всегда был чистенько вымыт и по утрам надушен резедою, но Марк Игнатьич смотрел на него и мрачно думал: "И поросенка тоже можно чистенько вымыть и надушить, и преотлично он тоже будет резедой пахнуть".
Чтобы не терять времени (так как англичане никогда не теряют его), Марк Игнатьич должен был читать Лерику переводные английские детские книжки, когда он в постели еще пил свой какао (вставал он поздно). Английские романы читала все время и Марочка, и говорили в доме больше на английском, чем на русском языке. Французский тоже был в опале, зато по-французски неизменно называли мышей и каждое утро справлялись, как, кого и насколько беспокоили souris.
Мышей в старом доме было чрезвычайно много; жили они в стенах; путем долгого опыта souris приспособились к кошкам и хитро избегали их; в мышеловки совершенно не шли, никакой отравы не ели, и что с ними нужно было делать, так и не могла добиться Софья Петровна, но каждый раз привозила что-нибудь из города: или мышеловку, похожую на птичью клетку, в которую мышь забегала на запах, чтобы утонуть в особой воронке; или хлебные корки в жестянке с изображением свирепого мужчины в розовой рубахе и с подписью под ним: "Смерть грызунам!" Но souris скоро постигали новые хитрости и по-прежнему резвились по ночам.
Лерик еще не жаловался на бессонницу, но его детскую оберегали от мышей пуще всех других комнат: мало ли где шныряют мыши и к какой гадости прикасаются? И уж, конечно, разносят они сотню всяких болезней.
На столе в кабинете Софьи Петровны в растворах сулемы и борной кислоты отстаивалось серебро, полученное с липяжцев за аренду, а бумажки в какой-то аккуратной машинке пропускались через особые пары: все это затем, чтобы не заразился чем-нибудь мужицким Лерик.
V
В воскресенье, когда заниматься с Лериком было нельзя, Полунина сказала Месяцу:
– Посылаю сейчас линейку в город; может быть, хотите проехаться?.. Кстати, познакомитесь с мужем, он там все возится с домом своим дурацким, который у него, конечно, опишут за долги... Хотите?
Месяц поехал.
Для него так все это было неопределенно-ново: поля, в которых больше, чем в чем-нибудь, прочности (куда их сдвинешь?), устойчивости, ясности, необходимой, чтобы долго жить на земле; лошадь, от которой летят в глаза комья грязи, не нанятая, а как будто "своя": "наша" лошадь, полунинская, зовут - Чумак; Филат - тоже уж свой; небо в сереньких домашних тучках; вдали - церковь, известно, чья и какая и когда престол... Ново, а привыкать не надо.
– Он, должно быть, уж стар, барин?
– спросил Месяц.
– Ну, а то молодой, - подумав, ответил Филат.
И Месяц, пока ехал, вспоминал своего отца, тоже старика, умершего этим летом. Вспоминал глухую немощеную улицу, зеленую траву на ней, синих мух, открытое окно, тарелку в окне с кусками хлеба, которую отец каждое утро выставлял для нищих, и когда пел под окном сиплый голос: "Пода-айте милостыньки ради Христа!.." - говорил отец шутливым тоном:
– Подавать, любезный, некому: сам лежу... Хлеб на тарелке видишь?
– вот и бери. Хлеб бери, а тарелку оставь.
Была у него злокачественная опухоль в правом колене - от нее он и умер, но, несмотря на боль и на сознание близкой смерти, держаться он старался бодро и весело, даже как-то умудрялся бриться через день и имел опрятный, чистенький вид. Приятный был старичок - не обставлял себя лекарствами, не жаловался, не стонал, вообще не хотел сдаваться, а чтобы убить время, много читал.
Месяц схоронил его недавно и теперь остался бобылем - и пока не мог еще привыкнуть к тому, что некому уж писать письма, и некуда приезжать на каникулы, и не о ком думать, как о родном.