Лента Мёбиуса
Шрифт:
Некоторое время король пребывает в полнейшей растерянности.
Его вдруг охватывает страх, ему кажется, еще немного и его тело разопрет изнутри, кожа лопнет, треснут ребра, и сердце, фонтанируя кровью, вырвется из груди и поскачет куда-нибудь к черту, как та неуловимая лошадь, которая только и умеет, что, оставаясь невидимой, заваливать дворец горами дерьма…
Король чувствует, что у него не хватит мужества толкнуть дверь в спальню принцессы и устроить скандал: его исстрадавшаяся душа этого просто не выдержит…
Что-то гадкое произошло с миром, думает монарх, выходя вместе с Шауницем в коридор. Видно, такое настало сейчас время, когда слоняющиеся по дворцовым залам беспризорные лошади и сверхлюбвеобильные принцессы, делящие ложе совсяким отребьем, уже никого не удивляют…
И самое страшное это то, что, несмотря на всю его любовь к дочери, временами короля Самсона охватывает чувство безразличия к ней. Будто она и не дочь ему… Будто он сам по себе, а она – сама по себе…
И тогда леденящее чувство одиночества наваливается на него. И сам себе он кажется единственным, случайно уцелевшим после кораблекрушения пассажиром, который, надрывая горло в предсмертном крике, плывет по безжизненному морю, всё дальше и дальше удаляясь от берега.
Все в мире перевернулось вверх ногами… Там, где была голова, красуется жопа…
– Что ты сказал, когда как сумасшедший ворвался в опочивальню? – сердито
спросил король гофмаршала, когда они снова двинулись в путь, на этот раз обратный.
– Если мне не изменяет память, ты сказал, что у принцессы один новый хахаль… А там этих хахалей, оказывается, пруд пруди – не протолкнешься… Ты слышал, как они храпели?..
Глава 3
«Когда это все кончится?» – думал, тоскуя, Самсон Второй.
После утренних омовений, бритья и своеобразной спортивной гимнастики, заключавшейся в том, что в течение трех минут король с отрешенным видом сжимал и разжимал ладони и челюсти, он, стоя у огромного распахнутого окна и щурясь на солнце, с ненавистью смотрел вдаль.
А бесконечный день только начинался…
«И предстоит вползать в этот нескончаемый, как вечность, день, словно я сороконожка и ползу по тоннелю, который для меня в яблоке продолбил какой-то полоумный червяк, а мне остается только ползти по этому тоннелю, ползти, ползти, ползти, не видя его конца».
Сравнение с сороконожкой, возникшее в голове, было неприятно и породило мысль о бренности, ничтожности, тщете и унынии. То есть как раз о том, о чем он все чаще и чаще стал думать в последнее время.
И еще эти его мысли о смерти… Лукавил, кокетничал сам с собой король, когда с напускным равнодушием жонглировал мыслями о смерти.
Когда ты молод и жизненные соки бурлят в тебе, а смерть кажется уходящей в далекое-далекое будущее смутной полуреальностью, то почти не страшно думать о конце жизни – настолько глубоко запрятан в твоем сознании этот невероятный, неправдоподобный, противоестественный акт исчезновения из действительности. А вот когда ты становишься постарше и начинают донимать боли в пояснице.
Нелегко примириться с мыслью о смерти. Ведь придет, придет, будь она проклята, эта страшная минута, когда будет предельно, ужасающе ясно, что вот она, эта минута, и тогда все и свершится, и он умрет, и его не станет, и он исчезнет… И исчезнет куда-то к чертовой матери его якобы бессмертное «я»… Оборвется нить, на которой подвешена жизнь. И он перестанет существовать… Точнее, он снова перестанет существовать, как не существовал до рождения… И вытечет кровь, и остекленеют глаза. Исчезнут душа и тело, исчерпав годы, отмеренные для пребывания на земле. И тогда о нем начнут говорить как о мертвеце.
Скажут, жил, жил, король, да помер, вышел весь.
Что бы там ни болтали святые отцы, а умирать страшно. И верующим, и неверующим… Страшна и смерть сама по себе, и страшно то, что за ней стоит… Вернее, не стоит, потому что там, за порогом, ничего не стоит, ибо там нет ничего, там – пустота.
Нет никакого загробного мира, он давно это понял… Его придумали, чтобы удобнее было грешить.
И нет никакого смысла ни в рождении, ни в смерти… Нет смысла ни в чем, нет, нет этого смысла, сколько не ищи…
О такой ли жизни мечталось? Скука, скука, скука…
…Полоска ослепительно синего моря над крышами домов и застывшее лезвие
одинокого белого паруса на горизонте напоминали страдающему монарху о дальних странствиях, о которых он, юный принц, когда-то грезил в прохладных дворцовых
подвалах со сводчатыми потолками, выложенными фиолетовыми, с золотым отливом, гранитными тесаными брусками.
Жадно впиваясь в кубок с пенным вином, которое пахло терпкой лозой,
привезенной с горных склонов солнечной Калабрии, он видел себя свободным
человеком, с котомкой на плече бредущим по прямой, как стрела, дороге навстречу новым городам, окутанным голубой дымкой, и новым людям – незнакомым и
прекрасным… И жизненные пространства, которые, наслаждаясь и постигая мудрость мира, предстояло ему преодолеть, были необозримы и обширны. Необозримы и