Чтение онлайн

И тут он обнаружил, что перед ним в самом деле - старик. Богатырь сдал - плечи обвисли, в рыжих волосах седина, будто пепел в догорающем костре...

– Дядя Егор, - сказал как мог сурово, - неужели вы до сих пор у своих котлов на вулканизации? Выворачиваете вручную эти тридцатипудовые сковороды?.. С грузошинами? Вам бы здоровье поберечь!

– Эка, хватил, сковороды!
– Лещев засмеялся. Ему было приятно внимание ученого молодого человека.
– Там, - продолжал он, - уж машины впряжены. Молодежь толковая пришла: около машин-то ведь с понятием надо, в технике разбираться, в электричестве! Ну а мне полегче работенка нашлась... А ты-то, Серега, сам-то как?..

Дверь в зал неслышно открылась.

– Дядя Егор, до перерыва!..
– едва успел выговорить зажатый толпой Сергей.

* * *

Совещание открыл... Э, да это же Семибратов!

В ответственном обкомовском работнике Домокуров узнал бывшего партийного секретаря на "Красном треугольнике". Все та же клочковатая с проплешинами бородка, и не обрюзг, не раздобрел ничуть за десяток лет, видно, умеет, как говорится, себя соблюдать, молодец...

Разглядывает Домокуров старого знакомого, а у самого беспокойная мысль: "Семибратов... Как-то поведет он дело?" Чугуновское неверие в существование исторической машины, к сожалению, весьма распространено - в этом он, Домокуров, не раз убеждался за минувшие годы. Невольно и сейчас насторожился.

А Семибратов между тем говорил о том, что в связи с приближающимся двадцатилетием октябрьского штурма и Советского государства каждый из наших людей еще пристальнее вглядывается в пройденный путь, проверяет, как выполняются заветы Ленина.

– Вот я вижу в зале художников, - продолжал Семибратов.
– Некоторые из них даже запасливо прихватили альбомы для эскизов. Здесь ученые-историки и исследователи ленинского наследства. Артисты, писатели, старые большевики и наряду с ними рабочая комсомольская молодежь с заводов, наши неутомимые партийные пропагандисты... Что же мы можем предъявить к юбилею, товарищи? Полагаю, что все мы порадуемся тому, что в дни юбилейных торжеств в Москве откроется Музей Владимира Ильича Ленина, а в Ленинграде - полноправный его филиал...

Семибратов переждал шум аплодисментов. Потом наклонился к сидевшему в президиуме Николаю Александровичу Емельянову, сестрорецкому рабочему, оберегавшему жизнь Ленина в июле 1917 года, взял у того листок бумаги и, заглядывая в него, стал называть вещи, которыми пользовался Владимир Ильич в Разливе. Лодка с веслами, чайник для костра, топорик... Зал откликался аплодисментами.

Но вот наконец Семибратов заговорил о броневике, и с первых же слов его у Сергея Ивановича отлегло от сердца.

– Подготавливая совещание, - сказал Константин Ермолаевич, - мы, естественно, стремились пригласить всех, кто помог бы разрешить вопрос о броневике. Однако некоторые пригласительные билеты нам не удалось вручить. Возвратила почта, не помог и адресный стол...

В зале заинтересовались:

– А кто они такие?

– Сейчас скажу. По сведениям, которыми мы располагаем, эти товарищи в исторический день третьего апреля тысяча девятьсот семнадцатого года находились в броневике или возле него в тот момент, когда Ленин говорил речь. Они были солдатами бронедивизиона и уж, конечно, как специалисты, досконально знали машину. Молодые большевики, эти товарищи по зову ЦК, рискуя навлечь на себя тяжелую военную кару со стороны Временного правительства, вывели броневик для встречи Ленина... Представляете, как эти люди были бы желанны сегодня на нашем совещании!.. Впрочем, один из этих нужных товарищей здесь.

И председательствующий вопросительно посмотрел в сторону. Там, за ступенькой, ведущей в президиум, у стены суетился человек в темных очках. Он развешивал на стойках обширные листы бумаги. Это были куски из плана Ленинграда, сильно увеличенные и ярко раскрашенные.

По неуверенным, стесненным движениям и по тому, как человек старательно примеривался указкой к каждому плакату, Домокуров понял, что перед ним если не слепой, то уж во всяком случае едва зрячий. И подумал с сочувствием: "Ну зачем такого инвалида беспокоить? Можно было и к нему поехать".

Семибратов спросил человека в очках: готов ли он?

– Сейчас, сейчас, - ответил тот, нервно взмахнув указкой, как бы защищаясь.

– А вы не торопитесь, Федор Антонович, - сказал Семибратов успокаивающе, - заканчивайте свои приготовления.
– И объявил, что первое слово предоставляется профессору Фатееву.

"Льву Галактионовичу", - мысленно подсказал Домокуров.

– ...Льву Галактионовичу!
– добавил во всеуслышание председательствующий и сел.

Из-за стола президиума, опершись на него обеими руками, с усилием поднялся старик. В крупной фигуре его было что-то горообразное. И, как белое облако на склоне горы, во всю грудь борода.

Лев Галактионович взошел на трибуну. Начал речь.

Это была предыстория ленинского броневика. Профессор говорил свободно, даже ораторски красиво, а материал прямо-таки заворожил слушателей своей колоритностью.

Домокуров улыбнулся, вспомнив, как смешно они встретились после письма, пришедшего Домокурову из Москвы от архитектора Щуко.

* * *

Васильевский остров. Одна из многочисленных линий - похожих одна на другую улиц.

Старинный подъезд с полустершимся железным скребком для ног возле ступени. Старомодно выглядели и женщины в квартире, которые вышли вдвоем на звонок. Одинаково одетые, одинаково причесанные, они, даже не дослушав посетителя, дружно ответили: "Нет дома!" - и захлопнули дверь.

Домокуров, запасшись терпением, пришел во второй раз, пришел в третий...

Медная дощечка с витиевато вырезанной фамилией профессора, твердым знаком и буквой ять уже наводила уныние своей знакомостью, когда Домокуров наконец заставил старушек выслушать себя. На шум вышел профессор.

– Тетушка Глаша!
– Старик устрашающе выкатил глаза на одну из женщин. Тетушка Праксея!
– оборотился он к другой.
– Что здесь происходит? Не могу я работать под ваше кудахтанье! А вам что угодно, молодой человек?

Записка от академика Щуко произвела нужное действие. Через две-три минуты Домокуров уже сидел в кресле, с любопытством осматриваясь в кабинете ученого.

Книги, книги, книги, за которыми и стен не видно; стойкий запах старинных кожаных переплетов; в овальных и прямоугольных рамках фотопортреты знаменитых людей с дарственными надписями.

Профессор еще раз прочитал записку; было видно, что весточка из Москвы доставила ему удовольствие. Затем отложил записку, расчистил перед собой стол, и лицо его сразу приняло деловое выражение.