Ленин
Шрифт:
Они разговаривали долго, грустно склонив друг к другу озабоченные, седые головы.
Вдруг со звоном разбилось оконное стекло, в комнату упал большой камень, а через разбитое окно ворвалось облако морозного воздуха.
Со двора доносился глухой говор.
Болдырев выглянул в окно. Плотная толпа крестьян, подгоняемая Гусевым, за которым тянулась вереница деревенских баб с мешками в руках, приближалась к ступенькам крыльца.
— Открывай! Открывай! — раздались голоса.
Прислуга в ужасе разбежалась. Болдырев перекрестился и пошел к дверям.
Вбежал Гусев, а за ним, крича и толкаясь, ворвались бабы. Они сразу же принялись бросать в мешки стоящие на столах предметы, срывать занавески, выламывать дверцы шкафов и комодов.
— Забирайте все, теперь это ваше! С буржуями покончено, теперь каждая вещь принадлежит народу! — верещал Гусев, махая палкой.
— Люди, опомнитесь! — кричал Болдырев, но обозленная толпа оттолкнула его и побежала дальше.
Со двора и от хозяйственных построек доносились громкие крики и вой мужиков.
Подстрекаемые Гусевым бабы бушевали. Они ломали мебель, разбивали зеркала, уничтожали фортепиано, отрывая струны, выворачивая клавиши, сдирая мебельную обивку, драпировку, ковры.
Наконец они выбежали, таща за собой мешки с добычей.
— Спалить этот старый сарай! — крикнул внезапно метавшийся среди толпы Гусев.
Кто-то засунул горящую жердь под навес деревянной крыши, другой полил керосином и поджег стену. Языки пламени начали лизать почерневшие, сухие доски старой постройки, из щелей между балками и стыков перекрытий повалил дым. Через несколько минут пылало уже все здание.
— Загородите двери! — взвизгнул какой-то женский голос. — Пусть враги народа спекутся в своей норе! Крысы ненасытные!
Спокойные и даже покорные мужики, набожные, влюбленные в тайные религиозные книжки, вслушивающиеся не столько в значение, сколько в сам звук величественных, торжественных слов старославянского церковного языка; бабы и деревенские девки, почти ежедневно приходившие к доброй, ласковой старушке, чтобы пожаловаться, поплакаться ей на свою судьбу невольниц, терзаемых, оскорбляемых пьяными мужьями и отцами, посоветоваться о болезнях детей, получить помощь, написать письмо, или жалобу властям; старики, которые приходили в поместье перед каждым праздником, чтобы «поболтать» с господином о домашних делах, послушать объяснения непонятных, сложных распоряжений губернатора, полиции, налогового управления, выпросить корову или коня для обедневшего соседа, — все этой ночью были охвачены бешенством.
Толпа кричала, выла, свистела, дико, бездумно смеялась.
Глядя на пурпурные, с шумом метавшие искры и красные угли языки пламени, на столбы черного и белого дыма, на плясавшее в темном небе зарево, слушая треск досок и перекрытий, жалобный звон лопавшихся оконных стекол, чувствуя на себе горячее дыхание быстро пожирающего старую резиденцию Болдыревых огня, — толпа беспокойно перемещалась с места на место, ругалась и богохульствовала.
Какая-то старуха с безумными глазами, в которых прыгали кровавые отблески пожара, беспричинно закатав юбку выше колен, с пронзительным визгом выкрикивала:
— Палите, палите, Божие люди! Когда спалим дом, господа уже никогда не вернутся!
Другая, изрыгая отвратительные слова, вторила ей:
— Матерь Пречистая, Господи Иисусе, позволили мне дожить до радостного дня!
Когда ее голос умолк в разъедающем дыме, она начала плеваться и выбрасывать из себя гнилые, развратные ругательства и бешеные, похожие на богохульство проклятия.
Какой-то мужик, прыгавший бездумно перед крыльцом, крикнул вдруг:
— Люди православные, господин с госпожой в окне!
Огонь уже подбирался к жилой части дома.
Болдырев, подхватив жену, потерявшую от ужаса сознание, тащил ее к дверям. Двери были загорожены наваленными мужиками бревнами. Когда старый полковник не смог их выдавить, он разбил стулом окно в сенях и хотел спастись через него.
Мужики наблюдали за метавшейся в окне седой головой Болдырева, который поддерживал постоянно съезжавшую на пол жену.
К окну подскочил какой-то подросток и бросил в старика камнем. Толпа тут же взвыла, зацокала, а на седую голову и укрытую длинной серебристой бородой грудь обрушился град камней.
Болдырев вдруг исчез. Видимо, упал от удара камня.
В тот же момент с треском, скрежетом и грохотом завалился потолок, выбросив высоко, под самое небо снопы искр, горящих щепок и углей.
— Урррр-а-а! — вознеслись над толпой радостные, триумфальные крики и звучали долго, заглушаемые грохотом падавших балок и стен.
— Выводите лошадей! — прорвался сквозь визг и шум пронзительный крик.
Все понеслись к хозяйственным постройкам, но не успели добежать, потому что крытая соломой конюшня, кладовая и деревянный барак с локомобилем, машинами и сельскохозяйственными инструментами, засыпаемыми горящими щепками, сразу охватил огонь.
Раздалось тоненькое, жалобное повизгивание и тревожное ржание лошадей, шипение огня и треск горящего дерева…
«Мужицкая иллюминация», одна из несметных, которыми была озарена Россия, погасла уже на рассвете…
Мужики и бабы, размахивая руками и крича возмущенными голосами, расходились по своим хатам, гоня перед собой забранный из коровника Болдыревых скот.
— Эх, Аким Семенович, веселая была ночка! — кричал одноглазый крестьянин, похлопав по плечу старосту.
— Чистая работа! — отвечал тот, поблескивая угрюмыми глазами. — Пламя сожрало все дотла. Ничего не осталось! Жаль машин! Новые, хорошие были…
— Малая беда — короткий плач! — пискнула шедшая рядом женщина, сгибаясь под тяжестью мешка, набитого украденными в поместье вещами. — Теперь наше право! Все должно принадлежать народу… Так учил товарищ Гусев!
Чувствуя внезапную и сердечную благодарность Создателю, высокий с обожженной бородой крестьянин с воодушевлением воскликнул:
— Толстую свечу поставлю перед иконой святого Николая Чудотворца за то, что без всяких проблем закончили мы это дело раз и навсегда! Земля — наша, вся нам принадлежит мать-кормилица!