Чтение онлайн

Когда стрелецкий полк пошёл на штурм стен, поляки сбросили на них десятки ульев. Разозлённые пчёлы начали жалить стрельцов, которые в панике бросились назад. Такого количества ужаленных Никита никогда не видел.

К его лазарету выстроилась очередь. Он вытаскивал пинцетом вонзившиеся в кожу жала, обрабатывал воспалённые места переваром. И самым противным было то, что пчёлы заползали под доспехи, внутрь шлемов, ползали и жалили там. А попробуй в бою снять кирасу! Даже прихлопнуть пчелу рукой было невозможно.

Пострадали десятки стрельцов. Они ходили с распухшими лицами, с пятнами на теле, многие сидели в речках и ручьях, поскольку прохладная вода хоть немного снимала зуд и жжение в местах укусов.

Стрельцы озлобились таким «варварским» ведением войны и грозились поотрывать полякам головы.

Противостояние длилось долго. Царский обоз и сопровождающие его воеводы вышли из Москвы 18 мая, прибыв под Смоленск, на Богданову Околицу, от которой до города было две версты, 28 июня. Пушечный обстрел и штурмы города-крепости продолжались до 25 августа. И только в два часа ночи 26 августа начался главный штурм. Беспрерывно били пушки, потом в атаку бросились войска. Были подготовлены более четырёх тысяч штурмовых лестниц, по которым стрельцы лезли на стены. Противостоять тридцатитысячной московской рати поляки не смогли.

Никита штурма не видел — темнота, только огненные всполохи. Но громыхало здорово — так, что закладывало уши.

Он терпеливо ждал поступления раненых. Для лекарей всех мастей работа начиналась уже после штурма, когда сносили и приводили раненых и увечных.

Вал раненых нахлынул ближе к утру. Никита принялся обрабатывать раны. Он резал, доставал пули, перевязывал, ампутировал раздробленные ядрами и камнями руки и ноги. К исходу он уже стоял на ногах от усталости, оказывая помощь всем, кому она требовалась — стрельцам, ополченцам, боярам, холопам, пленным полякам и немцам.

Русские потеряли при штурме около семи тысяч убитыми и вдвое больше ранеными.

Перевязочного материала, который взял с собой Никита, хватило на сутки работы. Он не ожидал, предположить не мог, что будет столько раненых и травмированных. Да и не его дело везти с собой запасы для всей армии — на то интенданты должны быть.

Когда бинты закончились, он вымыл руки, снял кожаный фартук, нашёл в шатре Елагина и доложил ему о ситуации. Тот отреагировал быстро, приказав одному из бояр:

— Найди в обозах всё, что лекарю необходимо, и доставь в лазарет. И впредь каждые три часа подходи, узнавай — не надо ли чего?

Прооперированные оставались лежать вокруг палатки. Зрелище было не для слабонервных. Сердобольные женщины из близлежащих деревень ухаживали за воинами: приносили воду и поили, давали еду, кому можно было, подкладывали под голову узлы.

Никита удивлялся. Ему дико было, что нет в армии организации помощи раненым — ведь большинство из них, получив необходимую помощь, в дальнейшем снова сможет встать в строй. А это опытные воины, уже понюхавшие пороху. Ладно — август на дворе, на земле не холодно — а была бы зима? Перемёрзли бы все раненые!

Никто из князей и бояр особенно не задумывался по этому поводу. Правда, утром прибыл небольшой обоз из восьми подвод, и увёз раненых в сторону Вязьмы. Однако же и осталось их ещё много. В захваченной крепости ещё шли бои — зачищали от защитников улицы и дома.

И только в середине сентября бои стихли, воцарилась тишина.

23 сентября царь со двором, в окружении двадцати четырех гусар выехал к Смоленску. Посередине бывшего ратного поля встретились им конные воевода Обухович и полковник Корф.

Поляки остановились, слезли с коней, преклонили перед царём колени и положили к ногам Алексея Михайловича два знамени — крепости и польской пехоты. Поляки били царю челом и просили милости.

Царь, довольный исходом битвы, велел отпустить поляков. Так и уехали они на своих конях со смоленской земли.

Царь же учинил 24 сентября пир, продолжавшийся четыре дня. Провозглашали здравицы во имя царя и русского оружия, пили, ели и веселились.

Никиту, как и многих ратных людей, на пир не приглашали — в нём участвовали бояре, люди дворянского звания, воеводы. Никите не было обидно: он не воевал и примазываться к победе не жаждал. И во время пира, под победные крики и звуки музыки он работал в лазарете: боевые действия кончились, а раненые остались. Конечно, массовый поток иссяк, но теперь раненых надо было выходить.

Вскоре засобирались, ставку свернули, и царский двор, оставив большую часть армии в Смоленске, двинулся в Вязьму. За царским обозом потянулись князья, бояре и прочие царедворцы.

В одной из повозок ехал Никита. Поход получался долгим, но он ещё не знал, что вернётся в Москву не скоро. В Москве началась эпидемия моровой язвы, и царь со двором не решился ехать в первопрестольную.

В Вязьме они застряли до 10 февраля 1655 года. Небольшой город сразу прибавил в численности вдвое, если не больше. На постой становились в каждой избе, и потому приходилось туго. Мало того, что теснота — начались перебои с провизией, а хуже того — ударили морозы, лёг снег. Зима пришла рано, а у государевых людей одежды зимней не было — выходили-то в поход в мае.

Никите удалось купить у крестьянина в деревне новый овчинный тулуп и заячий треух, и многие в Вязьме теперь ему завидовали. На торгу цены на тёплые вещи взлетели. Боярам да знати что? Они с собой бобровые шубы в поход брали не для тепла — для знатности, чтобы каждый издалека видел — дворянин перед ним. Да и деньги у знати были — ценные вещи купить.

Ополчение, которое бояре с собой привели, разошлось по своим уездам, остались в основном москвичи.

Моровой язвы боялись, как огня, потому что от неё не было лечения. Если в доме заболевал один — умирали все домочадцы, а то и вся улица вымирала. На городских въездах в Москву стояли заставы — во избежание распространения инфекции они не впускали и не выпускали из города никого. Дома, где умирали все, сжигали вместе с трупами, и над Москвой стояло дымное гадкое облако.

Никита беспокоился — как там Любава? Денег-то он им оставил достаточно, с голоду не помрут — но минует ли их страшная эпидемия? Неладно получилось, даже первую брачную ночь он не провёл толком, уехал, и уже восемь месяцев не видел жену. Как она там? Сердце рвалось в Москву, но разумом он понимал — нельзя, он ничем не сможет им помочь. Тем более что Елагин здесь. Поехал бы князь в Москву — и он с ним.

Боярам и князьям хорошо: забот никаких в отрыве от столицы, война закончилась. Почти каждый день знать собиралась на пирушки. Они ели, пили, веселились, а Никита только головой качал: вот уж воистину — пир во время чумы. Ему-то лично работы и в Вязьме хватало. Многие царедворцы знали, что он лекарь, видели его в лазарете, и теперь приходили за помощью. Только оперировать Никита не мог: не было условий, а хуже того — эфира. Зато в обмен на избавление от фурункулёза — гнойников по всему телу — один из стрелецких сотников принёс ему в кожаном кофре набор трофейных медицинских инструментов.