Легионер
Шрифт:
Небо над головой, странное, зеленоватое небо Алайи, содрогнулось от тяжелого грохота, на дальних посадочных квадратах полыхнуло, и Василий Лазарев принял решение. На свой тягач он вполне мог положиться. На тягач — и ещё на острый слух кошек. Да каких, к лешему, кошек! Лазарев был готов поклясться, что они куда умнее, чем считают недоумки вроде Скользкого Джонни. И Симпсон тоже крупно заблуждается. Впрочем, это его трудности.
Подогнав тягач к задним воротам ангара, работяга, бывший когда-то неплохим воякой, не стал глушить двигатель. Только раскрыл замки прицепа чуть в стороне от линии, перпендикулярной воротам, оставляя себе пространство для маневра. Времени было маловато, а для того, что он задумал, требовалась максимальная мощность.
— Слушайте меня, — не слишком громко, но предельно отчетливо проговорил он, выпрыгнув из кабины и вплотную приблизившись к наглухо запечатанным створкам. — Отойдите от ворот. Все отойдите.
Почудился ему слитный шорох? Нет? Время, время, проклятое время!
Лазарев прыгнул за руль, насилуемый двигатель взревел раненым носорогом, и махина тяжелого тягача врезалась в ворота, снеся по дороге забытый кем-то погрузчик. Василия швырнуло грудью на руль, лязгнули зубы, но створки лишь слегка прогнулись. Ладно, поглядим кто кого! Он сплюнул, зло ощерился, резко сдал назад и снова перекинул передачу. Удар! Врёшь, зараза, поддашься… удар! Удар! Удар!!! Есть!!!
— Быстро! — хрипло скомандовал он смутно видневшейся в темноте ангара небольшой толпе. — Быстро, у нас мало времени!
Они набились в кузов прицепа, как сельди в бочку. Гибкие, сильные женщины и подростки стояли вплотную, подняв малышей на плечи, висели, вцепившись ногтями (когтями?!) на стенах и даже, кажется, на потолке. Прицеп снова занял свое законное место. В кабине, помимо потеснившегося Лазарева, каким-то чудом разместились аж четверо. Вперед!
Небо раскалывается и падает на стонущую землю острыми неровными обломками. Заходится в истерике сирена, низкое солнце тускнеет, полускрытое облаками пыли и гари. Быстрее!
Распяленная в неслышном за разрывами вопле физиономия Скользкого мелькает перед самым капотом, исчезает, тягач слегка вздрагивает на крохотном в сравнении с его габаритами препятствии. Ещё быстрее!
Серая лента дороги стелется под гигантские колеса, бьётся в припадке, всхлипывает от ужаса, творящегося на том её конце, от которого стремительно удаляется тягач. Люди — не руда, они лёгкие, скорость можно держать приличную, и Лазарев пользуется этим на всю катушку. Да быстрее же!
Завораживающее палевое золото вельда мелькает по бокам мчащейся машины. Поворот, ещё один. Вырванный из гнезда блок маяка уже не перекатывается под ногами — раздавлен. Надо следить за горючим, не хватало ещё заглохнуть. И бросать заглохшую машину нельзя, ведь найдут, как пить дать найдут…
— Так, всё. Вылезайте, — буркнул Лазарев, останавливаясь. — Ты понимаешь, что я говорю?
Сидящая вплотную к нему женщина — а приятное ощущение, черт возьми, при других бы обстоятельствах… Мадлен… красиво… — кивнула и последней выбралась из кабины. Остальные уже открыли двери прицепа и принимали подаваемых детей.
— Смотри и запоминай. Там, — махнул он рукой, — есть вода. Речка. Милях в пяти. Доберётесь. Не задерживайтесь, уходите как можно дальше в вельд. Разделитесь на группы, не идите толпой. Я с дороги съезжать не буду, останутся следы, а их надо запутать. Если что — прячьтесь. К западу от реки, еще миль десять, поселок. Спроси там Риччи Мэтьюса. Скажи ему — Лазарев просил спрятать. Повтори.
— Лазарев просил спрятать, — ровным голосом, чуть грассируя, произнесла женщина.
— Умница. Я постараюсь сделать так, чтобы никто из хозяйских приблуд не узнал, где вы. Удачи, рыжая…
— Новых найдешь? Еще и получше? Правда? — зафиксированная на больничной койке девушка нехорошо усмехается. Она снова говорит на архаичном интерлингве. Голос опять изменился, он по-прежнему мужской, но выше того, первого; в нем появились рычащие и в то же время вкрадчивые нотки. Девушка слегка тянет гласные, налегает на "р", так в старинных фильмах озвучивали кошек, вынужденных по сценарию говорить "по-человечески". Глаза, отчёркнутые рыжеватым золотом родовых знаков, смотрят куда-то мимо столпившихся у койки людей. Пугающе смотрят, с жутковатым спокойствием.
Руки выглядят странно. На ногтях видна четко выраженная "ступенька": то, что уже миллиметра на два выбралось из-под кутикул, заметно толще и крепче остальной ногтевой пластины.
Мускулы под синюшно-бледной, рыхлой, избыточной для тела кожей живут собственной жизнью, перекатываясь во всех направлениях так, словно мозг не контролирует их. С полчаса назад приборы зафиксировали полное исчезновение следов детских переломов, искривленное когда-то ребро пришло в норму. Если верить бесконечным и непрерывным обследованиям, скелет с почти невероятной скоростью вбирает поставляемые капельницами минеральные комплексы.
Пациентка под завязку накачана анестетиками, иначе болевой шок был бы неминуем. В лице не осталось ничего женственного, оно такое же мужское, как и голос. Сканирование утверждает, что конфигурация лицевых костей и мышц не изменились, но вот производимое лицом впечатление…
В огромной, набитой оборудованием палате, не считая пациентки, всего четверо, но за стеклянной стеной собралась, должно быть, половина старших сотрудников госпиталя "Лоранс Харт", и это если не брать в расчёт гостей из соседних округов. Новости разносятся быстро…
— Что это, профессор? — ассистент почтителен, но его распирает любопытство.
— Не что, а кто, — ворчит старик в безукоризненном серебристом комбинезоне. От давешней торопливой расхлябанности не осталось и следа.
Он не сводит с девушки выцветших от возраста зеленых глаз. Пальцы рук то скрючиваются, то напряженно распрямляются, добавляя совершенно излишнего сходства с котом.
— Это, сдается мне, Лоран Хансен Зель-Гар, последние секунды перед восстанием. Пошла вторая волна. Баст, я такого мало того, что не видел — я даже не слышал о таком никогда! Запись ведется? Смотрите у меня, нас же историки на ленточки порвут!