Чтение онлайн

В любом случае Неотера не собирался откровенничать с Гуроном, пока тот открыто не признает, что в дальнейшем отказывается отправлять геносемя Астральных Когтей на проверку. Владыка Бадаба горячо говорил о том, что притязания Адептус Механикус утратили законность с тех пор, как те с какой-то стати объявили себя генной полицией Империума. Механикус следили за орденами Астартес, угрожая им роспуском в случае, если геносемя не соответствует неким произвольным критериям. Гурон назвал это притеснением. Он заклеймил поведение Механикус как злодеяние против духа Императора: никто никогда не пытался контролировать генетические эксперименты Императора и ограничивать его развитие. Империум нуждался в свободном развитии Астартес, так же как некогда нуждался в свободном развитии Императора. Именно его генетические разработки позволили возникнуть Империуму Человечества, желает нынешняя администрация признать это или нет.

Хуже того, Гурон попытался убедить Неотеру, что кое-какие продажные ордена космодесанта знают об этом новом порядке и стремятся использовать его для личной выгоды. Он опасался, что Империум не погнушается обратить этих негодных космодесантников против их братьев-Астартес, столкнув ордена в чудовищной гражданской войне, лишь бы правда не выплыла наружу. И с едва скрытым отвращением Гурон упомянул Ультрамаринов и Имперских Кулаков. Учитывая их тесные связи с Администратумом, эти два ордена с наибольшей вероятностью обратятся против свободно мыслящих Астартес — тех, кто хранит в своих генах истинное наследие Императора.

Неотера слушал Гурона со смесью ужаса и сочувствия. Его предположения были небеспочвенны. Воинам-Богомолам, как и многим другим орденам, знакомы были тоска и неуверенность, порожденные темными тайнами, — но Неотера все же колебался. Однако присутствие Огненных Ястребов на границе системы Бадаба, казалось, подтверждало подозрения Гурона.

И вот теперь, когда тяжелые сверкающие двери тронной комнаты медленно распахнулись, Неотера впервые оказался перед Люфтом Гуроном. Магистр ордена Астральных Когтей находился на другом конце зала. Он восседал на самом искусном троне, какой когда-либо видел Неотера. Трон стоял на возвышении, а за ним полукругом выстроились двенадцать космодесантников — личная гвардия Гурона. Каждый держал болтер перед пластиной нагрудника, застыв в церемониальной позе. Вдоль стен длинной комнаты, как на смотровом плацу, двумя рядами замерли космодесантники в полной боевой броне. Зал сверкал золотом и чернью.

Неотера приостановился в дверях, искренне восхищаясь величественным зрелищем. Пауза постепенно переросла в колебания, когда магистр Воинов-Богомолов пересчитал собравшихся в зале вооруженных бойцов и соотнес их число с донесениями о мятеже Гурона. Несмотря на увиденное им по пути к планете, Неотера не был до конца убежден, что может доверять Гурону, предполагаемому тирану Бадаба. Однако магистра Богомолов сопровождали тридцать космодесантников из Первой и Второй рот — лучшие из лучших, ветераны и герои, которых не так-то легко было запугать. В то же время Неотера осознал, что эта демонстрация силы свела к нулю все «доверие», которое Гурон якобы оказал им, впустив во дворец в полном вооружении.

— Магистр ордена Хойзан Неотера, владыка Воинов-Богомолов и хранитель Мордианы и Оотеки, прошу пожаловать в мои чертоги.

Сказав это, Гурон поднялся с трона. Его официальные слова эхом раскатились под высоким потолком зала. Хозяин дворца начал спускаться с возвышения, словно намеревался приветствовать Неотеру на равных.

— Я благодарен тебе за то, что ты совершил это путешествие. Связь ненадежна, а мне с некоторых пор нелегко покинуть эту систему, как ты мог заметить.

— Магистр Гурон, — ответил Неотера без лишних церемоний, — ваше приглашение было для меня честью.

Он шагнул вперед по вымощенному мраморной плиткой полу. Остальные Воины-Богомолы выстроились шеренгой за спиной магистра.

— Нам многое надо обсудить, Хойзан, — начал Гурон, когда они встали лицом к лицу и приветственно склонили головы.

Глаза владыки Бадаба горели потаенным внутренним огнем.

— Серьезные дела, касающиеся всего Империума. Спасение наших братьев-Астартес у нас в руках. Мы — последняя надежда Императора. Могу я рассчитывать на тебя, брат?

Неотера уже не был уверен, сколько прошло времени. Отсутствие сна начало сказываться: голова отяжелела, словно после сотрясения мозга, а мысли кружились призраками в дыму. Он не чувствовал усталости, но за долгие годы научился распознавать легкую дымку, заволакивающую разум, — признаки активации каталептического узла, берущего контроль над сознанием и позволяющего обходиться без сна. Судя по туману, окутавшему его мысли, как осевшая на наплечниках доспеха пыль, Неотера стоял на вырезанном в полу изображении аквилы около семи дней. За все это время он не пошевелился и — насколько мог припомнить — неосмотрительно произнес лишь четыре слова. В голове гудели вопросы и обвинения Совета. Их настойчивая психическая осада постепенно подточила железную стену его решимости. Магистр чувствовал тошноту от проникавшей внутрь ядовитой смеси злобы и снисходительности, источаемой судьями. Но он знал, что не сломается. Во второй раз этого не произойдет.

Вопросы погрузили Неотеру в размышления, и некоторое время он блуждал в прошлом. Но как долго? И сколько его мыслей открылось судьям? Возможно, они просто подталкивали его разум к воспоминаниям, а затем наблюдали, как собственные мысли магистра предают его. В тенях, скрывавших безликих судей, наверняка было немало мощных библиариев — но Неотера не знал, каковы пределы их власти. Возможно, его решимость молчать в конечном счете ни к чему не привела. Возможно, Совет мог добыть нужные ответы без помощи слов. Но к чему тогда задавать вопросы? Зачем вообще нужен был этот суд, если они могли просто вывернуть наизнанку его мозг и прочесать воспоминания?

Если только это не было испытанием. Судьи хотели узнать, что скажет Неотера, как он станет оправдываться, а затем сравнить произнесенные вслух слова с внутренним голосом его души. Будет ли он говорить искренне? Скрывается ли в его сердце обман? Попытается ли он выгородить себя или перевалить вину на других? Осталась ли в нем хоть капля чести после тех ужасов, что он совершил на просторах галактики, после того, как нарушил самые священные клятвы верности?

Но он ничего не сказал. Лишь те четыре слова: «Я не ищу милосердия». Он не пытался объясниться.Однако Неотера знал, что все это время его разум напряженно искал ответы. Ответы на вопросы, заданные судьями, совпадавшие с тем вопросом, который он непрерывно задавал сам себе: «Как до этого дошло?»

Получили ли члены Совета Правосудия нужные им ответы? Сумели ли отделить правду от его лихорадочных измышлений? Могли ли объяснитьслучившееся ему? Правда нужна была ему не меньше, чем им, — ведь это его душа рушилась в преисподнюю.

Если его разум открылся им, они обязаны сказать. Неотера должен знать. Он заслужил это знание. Его душа изнывала от желания понять истину.

«Как до этого дошло? Я имею право знать». Мысль вырвалась наружу, словно газ из треснувшего баллона.