Чтение онлайн

— Что, или не выходит? — Анка подсаживается к нему и угрожающе близко от лица пастуха склоняет голову над листком.

Семен, досадуя, говорит:

— Никак не могу кончить… Понимаешь, Гафарова копнули мы здорово. А вот акт не дается. Пишу-пишу один пункт и никак не могу точку поставить. Неудобно получается. Если я сам свои писания читаю, всё от буквы до буквы понимаю, а когда другие начинают, — ну, скажи на милость, затруднительно!..

— Короче надо писать, — советует Анка, и пряди ее белокурых волос касаются бронзовой щеки пастуха. Она не убирает волос и только еще ниже нагибает голову. — Ну-ка, почитай мне — чего ты написал…

Пастух читает хрипловатым, чуть срывающимся голосом:

— «…Мы, нижеподписавшиеся комиссия — Гасилин Семен, Тулупов Авдей, Спирин Федор, ввиду для выяснения кооперативной работы, чтобы правильность постановки дела, в целях приближения кооперации к беднейшему крестьянству, когда среди членов-пайщиков ходят слухи, что в кооперативе сильны усушка и утечка, а также председатель — он же закупщик — Гафаров не сдает в кассу остатки авансов, а присваивает их себе, а сын-счетовод это прикрывает, а также потому, что в правление пролезла кулацкая часть, как сам председатель бывший бакалейщик Гафаров и Никиша Каплин, которые раздают товар по родным, по знакомым, а беднякам…»

— Стой! — Анка положила ему на плечо руку.

Семен перевел дух и спросил:

— Поняла что-нибудь?

Анка медленно снимает с его плеча руку, в раздумье смешно морщит переносицу.

— Бестолково написано, криво, вроде как Ванюшка Чеботарев речь говорит: начнет, а потом уведет и сам не знает, про что вначале говорил…

— Верно, — соглашается пастух. — Мыслей у меня много, а вот никак не могу их в кулак собрать: одна на другую набегает, захлестывает…

Анка встает и, широко шагая по горнице, еще увереннее говорит:

— Зря написано, плохо.

— Давай подумаем, может, вместе скорее мысли соберем…

Анка присаживается.

— Ты это лишнее насчет целей разных сочинил…

— Почему?

— Дело ясное без присказок…

Она опять склоняется над листом, и пастух видит, как розовато просвечивает мочка ее маленького уха.

— Черкай все! — приказывает Анка.

— Черкнуть можно, а вот умнее напишем ли?

— Вот до этого места черкай: «Мы, нижеподписавшиеся такие-то, составили акт…» — Она невольно тянется рукой к своему крутому белому лбу и начинает тереть его точно так же, как это делает пастух, когда ерошит волосы. — Как бы это ее?.. — Потом досадливо отрывает руку ото лба и сердито кричит на Семена: — Ты чего уставился, ну? На мне, что ли, написано?! Вот где — на листе написано! Туда и гляди!.. Одним словом, до этого места черкай. А дальше сразу пиши, что нашли в кооперативе.

— Нашли-то мы много, — в раздумье говорит пастух, — а вот как это складно и коротко написать, чтоб другие поняли?

Он вдруг загоревшимися глазами уставился на бумагу, схватил карандаш:

— Есть! Поймал!.. Нижеподписавшиеся составили акт на следующие непорядки… Вот!

— Это подходяще! — веселеет Анка. — Перечисляй дальше, какие непорядки нашли…

Они долго сидят за столом. Выдумывают новые слова, поочередно записывают; иногда одновременно тянутся за карандашом, и тогда руки их соприкасаются.

Наконец Семен разгибает усталую спину и говорит:

— Хватит! Теперь вроде бы подходяще. Завтра перебелю.

Бережно собрав черновые листки акта, он завертывает их вместе с другими бумагами в клеенку и прячет за раструб голенища. Потом довольно откидывается к стене и просит:

— Ну расскажи, как съездилось, что видела и слышала?

— Тут за один вечер всего не перескажешь.

— Всего и не надо, ты — главное…

— Главное?..

И Анка начинает говорить о том, что больше всего запомнилось из поездки. Как волновалась в Стожарах, когда не записала ни строчки из докладов, — теперь эти волнения кажутся ей смешными, — и как помог ей Ситнов.

— Евдоким Федорович? — живо переспросил пастух. — Встретилась с ним? Ну что? Смелый борец, правда?..

— Далеко видит, — согласилась Анка. — Хороший человек, простой. Рубашка такая же, как у тебя, и сапоги тоже, только голенища пониже…

— Он самый, — подтверждает Семен, словно только сейчас убедившись, что Анка действительно видела Ситнова.

Потом Анка передает свой разговор с Парамоновым о том, как лучше распределять урожай в колхозах.

— Об этом селькоре я слышал, — задумчиво отвечает Семен, — беспокойный парень, заботливый… И на чем же вы порешили?

— Ничего не порешили. Он и сам не знает, как быть. Только говорит — воспитывать надо людей, а бездельников стыдить. Вот безрукий Свиридов на мельнице посоветовал нормы вводить, расценки… Да ведь это очень трудно, Семен. Как тут все учтешь? Голова закружится…

— Не закружится, — уверенно говорит Гасилин. — В других делах не кружилась. Привыкнем, подсчитаем… На мельнице, пожалуй, правильный совет дали. Наверное, к тому и придем… А в Ключищи, к Парамонову, обязательно сам съезжу, посмотрю, какой у них распорядок.

Беседа шла спокойно, и на душе у Анки было хорошо. Так бы вот сидела и рассказывала без конца. В горнице тепло, каким-то особенно мирным светом горит лампа. Семен свободно откинулся к стене, словно хозяин в своем доме: сидит и слушает, что говорит жена, вернувшаяся из города. На всю бы жизнь так! И пусть пропадут, сгинут окаянные ночи одиночества, когда, кажется, выбежала бы босиком на снег и закричала бы на всю Усладу: «Тошно мне!» Анка даже зажмурилась. Да ведь нет такого счастья. Хоть и душевный человек сидит, но не хозяин — гость. И она продолжает прежний разговор:

— У тебя, Семен, как-то просто очень получается: подсчитаем, привыкнем… Ты же не счетовод в кооперативе, и речь идет не о приходах-расходах, а о новой нашей жизни.

И Анка хоть и не согласна была с женотделкой Антониной, но теперь, сложив руки на коленях, не сводя взгляда с желтого огня за стеклом лампы, сама заговорила о сказочном городе, освещенном солнцем, куда идут толпы людей.

— …Тут, не знаю, мечтать, что ли, надо, — закончила она. — Ты как-то суховат, Семен.

— Суховат? — переспросил пастух и отодвинулся от стены. — Эх, Анка! У тебя хоть дед был, а у меня — чужая бобылка. Вот и выбирай: мечтать или с кнутом за жизнью гоняться? Не то сказал!.. Бывало, ляжешь на зеленом лужку, котомку с хлебом под голову положишь, взглянешь на небо, на солнышко и скажешь: «Да неужели не для меня все это зажжено?»