Чтение онлайн

Яшка пристально глядит на луну, видны крупные белки его глаз. Неожиданно он спрашивает:

— Помнишь, как ты меня толкнула?

— Помню. Ну, ну, лежи, я не буду больше, понял?

Но Яшка поднимает голову.

— А ты не считала, сколько раз еще меня толкала?

— Вот еще! Была охота. Разводи-ка лучше костерок, чтобы веселее было.

Яшка садится на корточки, ощупью складывает кучкой палочки, зажигает спичку и глухо говорит:

— А я считал… Ты знаешь, что я себе тогда сказал?..

Робко вспыхивает огонек, трепещет, будто крыло бабочки, освещает ближайшие травинки.

— Что ты сказал себе? — Голос у Анки слегка дрожит.

И тут Яшка, сам того не ожидая, жестко проговорил:

— Погоди, сказал я тогда, не придет ли, на Анкино горе, а на мою радость, такое время, когда она за мной будет бегать, а я буду толкаться.

Анка часто, отрывисто дышит. Ей не хватает воздуха. В ушах стоит звон. Озеро перед глазами кружится, словно охваченное водоворотом.

— Повтори, что ты сказал тогда?!

Яшка молчит. Анка встает, охватывает дерево руками и хриплым, чужим, нехорошим голосом говорит:

— Повтори, прошу!

Молчание. Тогда Анка идет прочь от озера. Идет, как слепая, протянув вперед руки, наталкиваясь на пни и сучья. Чем дальше уходит, тем медленнее и неувереннее делается ее шаг. Вот она остановилась и даже оглянулась. Яшка поправляет палкой разгорающийся костерок и вдруг вскидывает голову:

— Вернись! Я пошутил!

Девушка уходит тверже и увереннее.

Кровавыми ресницами солнце последний раз мигает над Волгой. В этот час от правого каменистого берега отчалила лодка. Плывет она медленно, словно раздумывая. С другого, песчаного, берега смотрят от палатки Яшка и Редедя. Когда лодка перевалила середину, Яшка, сопровождаемый собакой, не оглядываясь, быстро бежит к лесу. Анка поднимается из весел и что-то кричит, сложив руки рупором. Яшка и Редедя скрываются в лесу. Неуправляемая лодка, тихо и укоризненно покачиваясь, плывет вниз по течению.

С любимого бугорка спускается дед Назар, он ухмыляется в бороду:

— Ничего не вижу! Балуются ребятишки, черви козыри. Как маленькие щенки, скалят друг на дружку зубы. А хвостики-то их выдают, — хвостиками они так и виляют: чик-чик, чик-чик!

И дед водит перед глазами пальцем, то сгибая, то разгибая его.

В селе звонят к вечерне. Колокол, маленький, негромкий, разбито дребезжит, как треснувший чугун. Но по воде звуки разносятся далеко, сливаются в одну мерную волну.

По старой привычке Назар снял было ветхую, дырявую соломенную шляпу, подарок покойного зятя, занес руку, но передумал, вместо молитвы только пробормотал, глядя в тулью перевернутой шляпы:

— Суббота… Без календаря живем, только по звону и узнаем, какой день. Да вот еще — из села банным березовым дымком пахнет. Попариться бы… Уж, видно, до дома придется потерпеть.

Он надел шляпу и уже громче спросил:

— Ты что же, Анка, не едешь зажигать бакен?

— А тебе какая забота? — спокойно отвечает она, нанизывая на нитку бусы из спелого красного шиповника.

— По мне что! По мне, хоть век не езди, плакать не буду, сам зажгу.

Анка откладывает бусы, взбирается на покатую крышу землянки, берет весла и, напевая, идет к лодке.

От бакена она уезжает за каменистую косу. Здесь ее не видно от землянки. Здесь она ничком ложится на обомшелый камень и лежит до тех пор, пока не опускается роса, пока не начинает холодеть камень.

Ездит сюда Анка каждый вечер. Возвращаясь, она снимает полусапожки и тихо крадется в землянку, чтобы не разбудить деда.

Вот и осень. Красный шиповник на горе над землянкой потемнел от первых морозцев. По Волге, тихо качаясь, плывут в безвестные края первые льдины. Вода, густая, синеватая, похожа на растопленный свинец. У берегов звенят тонкие закрайницы. Стоят последние солнечные дни. По ночам на песках — тревожный гусиный гогот. С восходом солнца гуси поднимаются и длинной цепью тянутся высоко в голубом небе. На землю долетают сердитые окрики их вожатого — самого старого гуся. На заиндевевших песках остаются после гусей легкий пух, путаные следы и белый помет.

Запрокинув голову, дед Назар долго смотрит вслед гусям, обирает с лица липкую паутину, вздыхает и идет укладываться, чтобы завтра ехать домой.

Он бережно перебирает на снастях острые удочки, втыкает их в пробки, чтобы за зиму не поржавели, не поломались.

Анка сидит рядом, помогает. Оба работают молча. Всякий раз, когда они вот так снимаются с бакена, то молчат целый день. Каждому по-своему немножко грустно покидать обжитое за лето место; у каждого своя радостная тревога перед возвращением в Усладу.

Но сегодня Анке, по всему заметно, хочется заговорить. Она часто взглядывает на деда, покашливает, хотя в горле и не першит. Наконец она не выдерживает:

— Знаешь, дед, что я хочу сказать?..

— Ну, скажи, — равнодушно отзывается он, занятый делом.

— Ты хорошенько слушай.

— Не глухой… хотя есть немножко.

Анка поправила на голове косынку, зачем-то потрогала на груди потемневшие бусы из шиповника и промолвила, стараясь быть спокойной:

— Я, должно быть, беременная стала.

Дед вскинул на нее лохматые брови, усмехнулся:

— Однажды в городе я слышал, как архиерей проповедь вычитывал. Он такую премудрость сказал: «Что должно быть, то сбудется…» Умела, внука, бакен зажигать, сумеешь и зыбку качать.

— Вот и я думаю, что сбудется.

Назар окончательно развеселился, загрохотал на всю Волгу остатками развеянного в непогоду баса:

— Хо-хо-хо!.. А чем ты хуже других? Везет вам с Яшкой: почти в один день родины и свадьба будут.

— Никакой свадьбы не будет, — ровным голосом отвечает Анка.