Ледолом
Шрифт:
— Дорогой, молчи. Факты надо, а не точку. Надо их в грязь втоптать, чтобы им самим на себя взглянуть тошно было. Чтоб бедняк на них волком завыл. Козырей надо!..
Расправляя затекшие ноги, поднялся и подошел Федосеич.
— Тю-тю!.. — запел он, собираясь что-то сказать.
Хрящ сильно рванул его за рукав, так что сторож качнулся.
— Козыри есть!
— Винновый король, — заулыбался Федосеич. — Тю-тю!.. Сам свидетелем был…
— Ты ему на бумажку все напиши, — суетится Хрящ и тычет пальцем в пастуха. — Он сумеет сказать.
— Нет уж, — не соглашается Федосеич. — Сам скажу… Сам видел, сам и скажу. А он пущай после моих слов бедный народ разогреет хорошенько.
Хрящ нелепо подпрыгнул:
— И то дело! Золотой орел! Орел с высокой горы! Федосеич, как мы с тобой рука об руку на Филиппа перли? Помнишь? Под кровать забился… Эх, кабы не белые, мы бы тогда его… Дорогие, ломить стеной пойдем!..
— Ну, хвалиться довольно, — остановила его Анка. — Давайте дело кончать. Семен, ты чего еще скажешь?
Пастух оглядел всех:
— Нас здесь семеро, ты восьмая. Да ребят сколько… Надо беднякам нашу силу показать. Надо, чтобы на сход они шли густо и чтобы были на сходе как одна семья…
— И един пастырь в семье! — весело кричит Хрящ и хохочет, широко разинув рот.
Пастух с улыбкой отмахивается от него.
— Тебе, Нюрка, придется с женщинами…
— Знаю! — Она сдвигает брови.
Пастух замялся:
— Туго тебе будет — косо на тебя смотрят…
— Где сама не сумею, переводчик скажет.
— Павлина, что ли?
Анка молчаливо кивнула головой.
— Дело! Баба — ножик. А вы, ребята, — обратился Семен к комсомольцам, — родителей острее точите…
— И так уж точат, — вставил Хрящ, — только успевай языки подставлять.
— Перед самыми выборами еще раз соберемся, — заключил Семен, — ждите моего слова, когда. А пока конец нашему разговору.
— Рано к концу подошел! — вдруг вмешался Авдей Тулупов, вынув руки из карманов.
— Ну, продолжи сам, если есть чего, — неохотно сказал Гасилин. Ему казалось, что этот человек, так любящий поучать других, заведет сейчас что-нибудь очень рассудительное и может расхолодить людей.
— Вот ты, пастух, всему учет подвел: нас семеро да еще восьмая. Здесь ведь не стадо, чтоб на головы счет вести. А ты спросил, у кого какое свое желание есть, кто в жизни чего хочет? Верные мои слова, сосед? — обратился Авдей к Лущилину.
— Библия! — воскликнул тот. — Я за тобой везде.
С трудом сдерживая себя, Семен сказал, как мог, спокойно:
— Желание у всех одно: подчистую выгнать из Совета живоглотов.
— Подчистую? — переспросил Тулупов. — А может, не так уж чисто? Это, опять же, не овцы, чтоб одними ножницами стричь. А кого взамен выберем?
— Ну, об этом еще успеем сговориться, — попытался дядя Хрящ потушить спор.
Но Авдей остановил его:
— Ты не мешай мне, если уж я пришел. Опять такого поставим, кто гол, как кол? Вон поставили Олешку, он с голодухи и навалился на чужбинку…
— Найдутся и честные! — воскликнул рыбак Евграф, глянув на пастуха.
Тулупов отмахнулся от него, как от мальчишки, вмешавшегося в разговор взрослых.
— Все мы при народе честные. Никто сам себя жуликом не назовет. А подберемся к общественному амбару, рука и зачешется. Тут все обдумать надо, обсудить…
— Да ты скажи, чего хочешь?! — нетерпеливо перебил Гасилин.
— А я разве не сказал? — удивился Авдей. — Непонятно? Могу добавить… Перво-наперво кооперацию надо строже разворошить. Обревизовать, куда наши паи идут. Потом — взимопомощь всю до фунта взыскать. Вот об чем речь!
— И все? — насмешливо спросил Семен. — Маловато!
— Сколько нашлось, столько и выложил, — с достоинством ответил Тулупов и повернулся к двери, кивнув Корнилу: — Пойдем. Тут всего не перескажешь.
Лущилин послушно поплелся вслед за ним.
Когда они вышли, дядя Хрящ укоризненно заметил Гасилину:
— Ты с Авдеем полегче. Он мужик гордый. — Помолчал и объяснил: — Гордый, а полезный.
— Да я не пойму, что у него в душе делается! — рассердился Семен. — И туда и сюда, а дальше кооперации — ни шагу.
— Эх, Семен! — вздохнул Дерябин. — Если бы все мы сразу такими боевыми родились, то еще в зыбке знали бы, на кого кулаками сучить. Тогда бы нашлись богатыри и Филиппа еще до нас с тобой сковырнуть. А то ведь в пеленках, по глупости, и на отца родного замахнешься. Вот оно, Сема, как бывает.
С собрания пастух возвращался вместе с Анкой. Он широко, торопливо шагал по дороге, не попадая ногой куда надо, задевал Анку плечом.
— А все-таки хорошо поговорили! Хрящ-то, Хрящ-то разошелся! Накипело у него! Да у кого не накипело? Ах, — горько сожалеет он, — все лето я в поле с табуном ходил, а тут вон что творилось. Овец сберег, а бедный народ прямо волку в пасть попал. Ничего, подавится: наш брат — мосластый, поперек горла костью встанет… — Он горячо схватил Анку за руку: — Побьем, что ли?!
На лице ее при лунном ярком свете играет загадочная улыбка. Анка отвечает Семену тихим пожатием. Но сейчас же резко вырывает руку.
— Ты чего? — спохватился пастух. — Я ведь по-дружески.
— По-дружески, — глухо повторяет Анка.
Помолчав, она добавляет уже дружелюбно:
— Устала я очень. Иди, одна дойду.
Когда Анка приблизилась к дому, от крыльца бросилась в темный переулок фигура. Анка глядит на стену. При луне видно, как по стене текут жирные дегтярные полосы, на белый снег тяжело падают черные капли. Анка сердито дернулась и прошептала все те же, прежние слова: