Чтение онлайн

— Утром закладывай лошадь: сам в Стожары поеду.

— Один?

— Один… Меня не укусят. Сам скорее кусну.

— Не доберешься, пожалуй.

— Сколько доберусь. Лошадь станет, пешком пойду.

Он повернулся к Конушкину:

— Раньше самому надо было ехать. А теперь что… Ах, какого старика загубили! Всю жизнь мне терзаться. И зачем я не послушал тебя.

Конушкин крепко сжал ему руку.

— Служба, на войне без убитых не бывает. Вместе посылали, вместе и отвечаем. Не одному тебе тяжко. Завтра еще поищем.

Когда Гордей свернул к своему дому, пастух, оглянувшись на идущих позади людей, просительно обратился к Самсону:

— Федулыч, на колени готов пасть… Ты тут без меня присмотри хорошенько за членами Совета, которые на отшибе живут.

— Ты про Нюрку, что ли? Будь как дома, сокол. Не прокараулим. Не поженились еще? — запросто спросил Дерябин.

Семен стащил с головы картуз, ударил им о колено.

— Не знаю. Друг около дружки ходим да присматриваемся. Конца этой истории не видно. Надо кому-то первому кориться.

— Тебе, — серьезно сказал Самсон. — Она теперь сторожка стала, боится, как бы опять впросак не попасть. Да и гордая девка. Нет, уж ты скорись, орел…

Пастух улыбнулся, пробормотал что-то неразборчивое.

На другой день смельчаки ходили шарить баграми в полыньях Кубры, но ничего не нашли.

Услада насторожилась, притихла. По селу забродили темные, нехорошие слухи. Кто-то повстречал ночью троих не здешних людей. Будто ходили они по дворам и делали на ставнях мелом непонятные отметины. По рассказам получалось, что без отметины осталась редкая изба; а кому начертили на ставне закорючку — тот готовь себе смертную обряду. Кто-то видел во сне, что все избы в Усладе перевернулись, встали на коньки, и на каждой перевернувшейся избе сидела кошка и жалобно мяукала.

«Плачут кошки по хозяевам, — растолковывала сон повитуха бабка Лукерья и добавляла от себя: — В этом году благовещение падает на среду страстной недели. А это, по Писанию, выходит, что жития нашего до второго пришествия осталось три года. Проводите время в посте и молитве».

Другие пророчили засушливое лето и пожары. По ночам усладовцы стали бояться друг друга и не спали без огня.

Так потянулись шепотливые дни и глухие, сторожкие ночи. Неожиданно бесследно исчез писарь Петр Иванович Калдин. Его видели далеко, верстах в десяти от Услады, торопливо идущего по берегу Волги — худого, страшного, обросшего бородой. Он почти бежал, беспрерывно оглядывался и вскрикивал. Когда встречные окликнули, писарь втянул голову в плечи и бросился бежать прочь со страшным воплем. Еще задолго перед этим усладовцы подмечали, что Калдин совсем ополоумел.

Вечером того же дня, когда пастух уехал в Стожары, у Филиппа собрались Каплины и другие. Дедушка Никиша все время испуганно крестился. Мельник угрюмо молчал. Братья перебирали сложенными на коленях руками и тупо глядели на Филиппа.

Вбежал торопливый и озабоченный Игнатий Тараканов. Сел, не раздеваясь, и забарабанил пальцами по столу, то снимая, то надевая очки.

Филиппу нездоровилось, он сипел, болезненно морщился, хватался за ворот.

— Обстоятельства у меня сложились неожиданные… — начал Тараканов. — В Вятской губернии живет семья, вот письмо. Выехать завтра обязан…

Он подошел вплотную к Филиппу, взял его за пояс.

— Главное — молчать! Ласкать будут — молчать, грозить, бить начнут — тоже молчок, посадят — опять молчи! Если хотите остаться целыми, позабудьте, что сделано. Улик много-с, но улики нет. А вам, — повернулся он к братьям Каплиным, — всего лучше дураками притвориться. Это вам очень легко удастся. Мелите, что в головы взбредет, но только подальше держитесь от прямых ответов. Городите такое, чтобы умный человек за волосы схватился.

Филипп утвердительно кивал головой:

— Слыхали? Помните!

— Судьба за нас, — кончил Тараканов. — Сгиб последний ненавистный доказчик… А вам, Филипп Парфеныч, советую: этого вашего работничка поскорее отсюда сплавить.

— Д-днями уедет.

Когда все, кроме Тараканова, разошлись, Филипп один на один спросил его:

— Бежишь совсем, что ли? От меня нечего скрывать.

Игнатий забегал глазами по углам.

— Не могу-с уверенно сказать, не могу-с. Одно должны вы понять, как человек неглупый: дальнейшее мое здесь пребывание не только бесполезно, но и вредно.

Филипп долго и тяжко думал, потом, кряхтя, полез за божницу, достал голубой заклеенный конверт, вручил Тараканову.

— Т-твоя правда. Наилучшего тебе пути. Сп-пасибо за все. А это — передай брату Егору. Я тут отписал ему. Красные деньки здесь миновали. Погляди, что делается. Кубру начали копать, в артель, в разбойничью шайку сбиваются… Их сейчас не перешибешь. Н-надо выждать. С весной порушу все хозяйство, к Егору переберусь. На новом месте вольготнее будет дышать. Ну, прости, Христа ради.

Тараканов слушал, нетерпеливо переступал и все поглядывал через плечо за окошко, словно там стоял кто-то невидимый. Удобнее перехватив под мышку брезентовый портфель, Игнатий шагнул к порогу, сказав на прощанье:

— Отсиживайтесь, верно. Только не очень глубоко зарывайтесь, чтобы сразу вынырнуть можно было. Весной ожидаются решительные события, страшные… Пусть Кубру копают, пусть кошек и кур на один двор сгоняют. Больше треску получится, когда все валиться начнет. Запомните мои слова. Будьте здравы.

…Бурными вешними водами сорвало мосты через овраги, в топь и хлябь превратились дороги. Гасилин на заморенной лошади не дотащился до Стожар. Пришлось бросить подводу на полдороге. Сцепив зубы, пастух двинулся пешком. В овраге он провалился по горло в подснежную воду и явился к Ситнову в лихорадке, в ознобе, возбужденный до крайности. Он все рассказал Ситнову, и слова его походили на бред.

Секретарь слушал с виду спокойно, хотя нелегко давалось ему это спокойствие — он вставал, прохаживался, держа руки за поясом.