Ледоход
Шрифт:
Дома города - точно груды грязного снега, земля под ними черная, голая, и деревья садов - как бугры земли, тусклый блеск стекол в серых стенах зданий напоминает о зиме, и надо всем вокруг тихо стелется разымчивая грусть бледной северной весны.
Мишук Дятлов, молодой белобрысый парень, с заячьей губою, широкий, нескладный, пробует запеть:
Она пришла к нему поутру,
А он скончалси в тую ночь...
– Эй, ты, курвин сын!
– кричит на него солдат.- Али забыл, какой седни день?
Боев тоже сердится - грозит Дятлову кулаком и свистит:
– С-собачья душа!
– Народ у нас лесной, долголетний, жилистой,- говорит Осип Будырину, сидя верхом на вершине ледореза и прищуренным глазом измеряя откос.Выпусти конец бруса на вершок левей - так!.. А ежели просто сказать - дикой народ! Однова - едет алхирей, они - к нему, обкружили, пали на коленки, плачутся: загово-ри-де нам, преосвященное владыко, волков, одолели нас волки! Кэ-эк он их - "Ах, вы, говорит, православные христиане, а? Да я, говорит, всех вас строжайшему суду предам!" Очень разгневался, плюет даже в морды им. Старенький такой был, личность добрая, глазки слезятся...
Сажен на двадцать ниже ледорезов матросы и босяки окалывают лед вокруг барж; хряско бьют пешни, разрушая рыхлую, серую корку реки, маячат в воздухе тонкие шесты багров, проталкивая под лед вырубленные куски его; плещет вода; с песчаного берега доносится говор ручьев. У нас шаркают рубанки, свистит пила, стучат топоры, загоняя железные скобы в желтое, гладко выструганное дерево,- и во все звуки втекает колокольный звон, смягченный расстоянием, волнующий душу. Кажется, что серый день всею своею работою служит акафист весне, призывая ее на землю, уже обтаявшую, но голую и нищую...
Кто-то орет простуженным голосом:
– Немца-а позо-ови-и! Народу не хвата-ат...
С берега откликаются:
– Где он?
– В кабаке, гляди-и...
Голоса плывут в сыром воздухе тяжело, растекаются над широкой рекою уныло.
Работают торопливо, горячо, но плохо, кое-как; всех тянет в город, в баню и в церковь, особенно беспокоился Сашок Дятлов, такой же, как брат, белобрысый, точно в щелоке вареный, но - кудрявый, складный и ловкий. То и дело поглядывая вверх по течению, он тихонько говорит брату:
– Чу, будто трешшит?
Ночью была "подвижка" льда, речная полиция уже со вчерашнего утра не пускает на реку лошадей, по линейкам мостков, точно бусы, катятся редкие пешеходы, и слышно, как доски, прогибаясь, смачно шлепают по воде.
– Потрескивает,- говорит Мишук, мигая белыми ресницами.
Осип, глядя из-под ладони на реку, обрывает его:
– Это стружка в башке у тебя сохнет-скрипит! Работай, знай, ведьмин сын! Наблюдающий - погоняй их, что ты в книжку воткнулся?
Работы оставалось часа на два, уже весь горб ледореза обшит желтым, как масло, тесом, осталось только наложить толстые железные связи. Боев и Санявин вырезали гнезда для них, но - не угодили, вышло узко - полосы не входили в дерево.
– Мордва слепокурая,- кричал Осип, постукивая себя ладонью по шапке.Али это работа?
Вдруг, откуда-то с берега, невидимый голос радостно завыл:
– По-оше-ол... о-го-го-о!
И, как бы сопровождая этот вой, над рекою потек неторопливый шорох, тихий хруст; лапы сосновых вешек затрепетали, словно хватаясь за что-то в воздухе, и матросы, босяки, взмахивая баграми, шумно полезли по веревочным трапам на борта барж.
Было странно видеть, как много явилось на реке людей: они точно выпрыгнули из-подо льда и теперь метались взад-вперед, как галки, вспугнутые выстрелом, прыгали, бежали, тащили доски и шесты, бросали их и снова хватали.
– Собирай струмент!
– крикнул Осип.- Живо, так вашу... на берег.
– Вот те и светло Христово воскресенье!
– горестно воскликнул Сашок.
Казалось, что река неподвижна, а город вздрогнул, покачнулся и вместе с горою под ним тихо всплывает вверх по реке. Серые песчаные осыпи, в десятке сажен перед нами, тоже зашевелились и потекли, отдаляясь от нас.
– Беги,- крикнул Осип, толкнув меня,- чего разинул рот?
Жуткое ощущение опасности ударило в сердце; ноги, почувствовав, что лед уходит из-под них, как-то сами собою вскинулись, понесли тело на песок, где торчали голые прутья ивняка, обломанные зимними вьюгами,- там уже валялись Боев, солдат, Будырин и оба Дятловы. Мордвин бежал рядом со мною и сердито ругался, а Осип - шагал сзади, покрикивая:
– Не лай, Народец...
– Да ведь как же, дядя Осип...
– Так же всё, как было.
– Застряли мы тут суток на двое...
– И посидишь.
– А праздник?
– Без тебя отпразднуют в сем году...
Солдат, сидя на песке, раскуривал трубку и хрипел:
– Струсили... три пятка сажен места до берегу, а вы - бежать сломя голову...
– Ты первый побег,- сказал Мокей.
Но солдат продолжал:
– А чего испугались? Христос-батюшко и то помер...
– Чать, он воскрес опосля того,- обиженно пробормотал мордвин, а Боев заорал на него:
– Ты - молчи, щенок! Твое дело рассуждать про то? Воскрес! Седни пятница, а не воскресенье!
В голубой пропасти между облаков вспыхнуло мартовское солнце, лед засверкал, смеясь над нами. Осип поглядел из-под ладони на опустевшую реку и сказал:
– Встала... Только это - ненадолго...
– Отрезало нас от праздника,- угрюмо проговорил Сашок.
Безбородое, безусое лицо мо-рдвина, темное и угловатое, как неочищенная картофелина, сердито сморщилось, он часто мигал и ворчал: