Чтение онлайн

Он создал всё — каждый камень скалы, на которой стоял утопающий в ночной буре замок из неотёсанного камня. Каждое дерево у подножья этой скалы. Он заставил чёрные тучи сгуститься над низкими крышами, а ветры — завыть в коридорах.

Здесь были только холод и тьма. Они поселились в пустых комнатах, залах, спрятались в каждом углу и не ждали ничего и никого. Даже хозяин замка бывал здесь нечасто. Он тратил бессмертную жизнь на изучение дальних уголков бескрайней Вселенной, не представляя, сколько проходило лет, сколько ему встречалось людей и сколько из этих людей умерли века назад. Он их не жалел. Смерть — обычный цикл жизни. К чему оплакивать тех, кого не вернуть?

Он просто искал новых людей, новые миры. Вбирал в себя желаемое, насыщался — и шёл дальше.

Мир, который он обнаружил совсем недавно — четыре года, разве срок для бессмертного? — сиял на карте, как драгоценный камень в оправе. Он дал ему многое: новую энергию, новую внешность, новые обширные территории, на которых скрывались артефакты и знания, возможно, старше его самого. Редчайший случай!

А ещё он дал ему войну. Живую, клокочущую от мощи и ярости магию боя. Раньше — ещё в прежнем мире — он вершил справедливость, поощрял битвы, вдохновлял воинов. Его именем восславляли героев. В чертоги его замка попадали лучшие из лучших. Это давало силы, подпитывало на протяжении веков: люди не умеют жить спокойно.

Теперь же он был странником, отшельником. Он не принадлежал мирам, миры не принадлежали ему, и битвы с их необузданностью приходилось искать. Та, которую он застал, оказалась настоящей жемчужиной. Идеальной концентрацией пылающей магии, бурлящей крови и взрывной силы. Одна из лучших его идей за последнюю сотню лет.

И теперь, когда огни погасли, он хотел увидеть, чем живёт и дышит этот кипящий мир, что и кого он может ему дать. Хотел проникнуть в самое сердце и завладеть им прежде, чем это сделает кто-либо другой.

А кто-то другой был рядом.

Он с интересом следил за вспышками чёрной энергии, которая напоминала ту, что сгущалась вокруг его замка. Слишком плотная и слишком опасная для этого мира, чтобы появляться просто так. Чем ближе он подбирался, тем осторожнее становился источник, постоянно ускользая, но такие следы, — такие следы! — скрыть полностью было невозможно. Не от его глаза.

И вот он стоял в гостиной полуразрушенного битвой дома, смотрел на обожжённые чернеющие стены и… чувствовал. Перед глазами мелькали яркие образы, картины надвигающейся опасности. То, как сереют белоснежные стены, как осыпается позолота и небесно-голубую ткань окропляет кровью.

Хелене было весело. Ей нравилась вседозволенность, которая вспыхнула неожиданно ярко, как сумасшедший блеск в глазах Лифа, когда он смотрел на неё. Она поймала поток, пьянящий и притягательный, и позволила ему унести себя так далеко, как он только мог. Не осталось ни рамок, ни запретов. Не было того, кто мог бы ей запретить. Мир разбился, и она танцевала на осколках собственного сердца, гордости и репутации, даже не пытаясь их собрать. Кровь и грех никогда не казались такими привлекательными. И руки скользили по телу. И слова, которые раньше произносились благоговейным шёпотом, потеряли ценность.

Ей было весело. Ей было плевать.

Ей не нужны были чувства — хватало этой плотской любви, которая вспыхивала и потухала одинаково быстро. Словно и не было её. Она не зажигала сердце — только тело. Не обжигала, не грела. Но ей нравилась игра, которую они вели с Лифом, даже не пытаясь притворяться, что что-то значат друг для друга. Их встречи были коротки, движения — жадны. На публике они вели себя нарочно вызывающе. Словно мир стал сценой, а люди — зрителями, что не отрывали глаз от их маленьких спектаклей.

С Лифом это было легко. С ним можно было всё. Рамки, правила, сценарии — всё оставалось позади, отбрасывалось за ненадобностью, и лишь блеск обращённых к ней глаз занимал мысли.

Они не могли не смотреть. Потому что всем хотелось сбросить оковы одобрения, но их сковывал благоговейный, покорный ужас. А ей было не страшно. Она уже видела изнанку их прекрасного высшего общества. Лучший вид на скрывающиеся за улыбками оскалы.

Теперь она могла позволить себе всё! А они не могли закрыть глаза даже на такую ненужную иллюзорную вещь как репутация.

Это приводило Хелену в искренний восторг. Она любила это больше всего на свете: быть лучше, быть выше, быть не такой как все.

Восхищённые взгляды, обожание, даже осуждение и зависть — она хотела всего и сразу. И этот новый экстравагантный способ давал ей всё и даже больше.

А ещё Хелене доставляло победное удовольствие замечать, как мать едва сдерживает ярость. Хелена часто замечала взбешённые взгляды мадам Арт, то, как она поджимает губы, впивается длинными ногтями в стол — но молчит. Сначала это немного обидело: после того бала у Хелены перехватывало дыхание от предвкушения материнской реакции, а её не последовало. Мадам Арт не кричала, не обвиняла и не заламывала руки, а хранила гордое осуждающее молчание. Лишь однажды она ядовито поинтересовалась, неужели дочери действительно нравится слушать всё то, что говорят у неё за спиной из-за этой неугодной пассии.

Хелена рассмеялась.

— Да! Они ведь говорят.

Сэр Рейверн коротко прыснул в сторону.

Увидев, что осталась без поддержки, мадам Арт поджала губы и снова замолчала.

Дни Рождения мадам Арт любила справлять пышно: чем больше людей и украшений, чем громче музыка и вычурней наряды, тем лучше. Она планировала праздники, будто это настоящие шоу: с салютами, актёрами и декорациями. Если ей приходила идея, как можно отметить то или иное событие, эту мысль нельзя было никак выбить из её головы, и горе тому, кто бы попытался.

Вот и в этот раз в свойственной ей безапелляционной манере, с вежливой улыбкой на губах и выражением лица, говорящим: «Всё будет так, как я скажу в любом случае», мадам Арт заявила, что хочет отпраздновать день рождения так, как проходили балы лет сто назад. Она уже приказала вызвать придворных дизайнеров и организаторов — людей, привычных к капризам королевы и приноровившихся их исполнять на высшем уровне.

«Балы, как сто лет назад! — комментировала Хелена решение матери, покачивая перед зеркалом тяжёлым кринолином. — Я думала, моя мать не настолько стара». Служанка, завязывающая банты на платье, едва слышно фыркнула.