Лёд
Шрифт:
— Хватай!!!
Руки моей коснулась веревка и как живая оплелась вокруг запястья. Это же наши волосы!
Откуда только силы взялись! Я подтянула вторую руку, вцепилась костенеющими пальцами в тонкий пестрый шнур.
Ниэллин выдернул меня на лед, будто снулую рыбу, разжал мои пальцы, попытался приподнять, тормошил…
Мне не было холодно, но тело совсем онемело и оцепенело, стало чужим. Это тело издали ощущало тормошения Ниэллина, под ним сотрясался лед, невнятно и смутно достигали слуха обрывки криков:
«Не спи!»
«Сестричка!..»
«Сюда ее…»
«Не добросит!»
Ниэллин рявкнул так, что я расслышала даже сквозь глухоту:
— Прочь отсюда! Уходите, мы догоним!
«Брось меня! Прыгай!» — хотела сказать я, но выдавила из горла только тихое сипение.
— Держись, Тинвэ, — прошептал Ниэллин, дыханием обжигая лицо. — Потерпи, я сейчас…
Он отстранился. Я пыталась проследить за ним взглядом, но снежинки рябили в глазах, множились, расплывались мутными хлопьями. Когда Ниэллин вновь склонился надо мной, я уже не различала его черты. А он рванул застежки на моей куртке, потянул…
«Правильно. Быстро отмучаюсь. Как Лальмион».
Эта мысль была последней.
17. На краю
Очнулась я от страшного, болезненного, бьющего тело озноба. Он поднимался из заледеневшего нутра, даром, что спину будто обжигал огонь. Жесткие, горячие путы охватывали меня, прижимая к источнику жара. Там, где кожу не жгло, ее касалось что-то мягкое и щекотное. Слышался грохот и скрежет льда, и даже сквозь озноб я чувствовала, как сотрясается мое ложе.
Надо бежать! Спасаться!
Я дернулась, пытаясь освободиться, распахнула глаза — беспросветная тьма…
Ослепла!
В ужасе я забилась, закричала — и не узнала свой голос в хриплом, прерывистом вое.
Тут же меня коснулся настойчивый зов Ниэллина и его шепот:
— Тинвэ, Тинвэ, очнись. Тихо. Потерпи немного, сейчас полегчает…
«Где мы? Почему темно?!»
Язык не повиновался, и ужас мой ринулся в осанвэ.
В душе Ниэллина поверх тревоги вскипела радость, сразу умалившая мой страх.
— Все хорошо, милая, — торопливо сказал он вслух. — Не бойся! Мы в норе. А лампу я не зажигал.
Дыхание его жаром обдавало затылок, и я осознала наконец, что путы — это его руки и ноги, что он крепко обнимает меня со спины, прижимая к себе, и что мы с ним лежим внутри медвежьей шкуры, нагие, точно младенцы в утробе матери.
Так вот как он отогрел меня! Собою! Жар, который мало-помалу одолевает застрявший во мне холод — это жар его тела!
Вновь загрохотало, затрещало. Лед под нами вздрогнул и накренился…
— Н-Ниэл-лин… н-надо уходить…
— Нет, Тинвэ. Нет. Мы не можем. Не раньше, чем ты согреешься. Не бойся, наша льдина крепкая.
Откуда ему знать? Он ведь не чувствует лед, как Тиндал! Что, если льдина расколется прямо под нами?!
«Тогда явимся в Мандос вместе. Не придется искать друг друга», — услышала я мысль Ниэллина.
Так себе утешение!
Но он был прав: уйти мы не могли. Едва я упрямо выдралась из его объятий, меня снова охватила дрожь. Не удалось даже выползти из-под шкуры, что уж говорить о бегстве… Мы погибнем оба. И Ниэллин — из-за меня!
От бессилия, холода и страха я разрыдалась. Тогда Ниэллин снова обнял меня, осторожно и легко, в темноте нашел и сжал мою руку.
Его близость уняла дрожь, смягчила страх, прочь изгнала холод. Умом я понимала, что против ледяной стихии он бессилен, — но его объятия казались защитой от всех бед мира. Грохот льдов отодвинулся, жуткий мрак вокруг превратился в уютную темноту… На смену слезам пришла усталость. Она окутала меня, точно густой, плотный мех, и я сама не заметила, как уснула.
Проснувшись, я уже не мерзла, хоть и оказалась под шкурой одна. Было по-прежнему темно, но лед успокоился, больше не вздрагивал и не трещал. Неподалеку хрустел снег под чьими-то шагами, слышался шорох и хлопки от ударов по мягкому.
Едва я позвала Ниэллина, он откликнулся:
— Сейчас, только лампу зажгу!
Вскоре у изголовья зашуршало, лицо обдал морозный воздух, и на мгновение меня ослепил яркий огонек. Пока я моргала, радуясь, что глаза целы, Ниэллин осторожно заполз в укрытие.
Теперь видно стало, что убежищем нам служит перевернутая волокуша, одним боком опертая на ледяные глыбы. Щели между глыбами были заткнуты сумками, отверстие входа прикрыто одеялом. В тесной, низкой норе для нас едва хватало места.
Пристроившись рядом, Ниэллин отвел волосы с моего лица, пристально взглянул в глаза, губами коснулся лба.
— Не холодно?
Я помотала головой. Его близость грела в стужу лучше всякого костра!
Ниэллин улыбнулся, но за улыбкой его пряталась невеселая озабоченность:
— Придется тебе полежать. Я еще твою одежду не высушил. Вернее, лед из нее не выбил, — сказал он, оправдываясь. — Вот, держи пока.
Он подал мне теплую шерстяную рубаху:
— Отец ее сберег… на всякий случай. Теперь пригодится.
Ну да. Свои рубахи Ниэллин давно извел на повязки и фитили для ламп. Мои вещи остались на той стороне, на нашей с Арквенэн волокуше. Теперь и мне, наряду с Алассарэ, досталось наследство Лальмиона.
Он и в Чертогах продолжает заботиться о нас…