Чтение онлайн

– Так…

Чащин повесил пальто, не нагибаясь, одну о другую, стянул туфли… В метро он подремал и неприятно, тяжело протрезвел; хотел было купить бутыль пива – для разговора, – но не стал. Лучше так. Любой алкоголь предполагает желание сгладить, замириться, а когда без него – получается серьезнее. Некуда отступать, не за что прятаться.

– В курсе?! – Димыч был страшно оживлен. – Счас только по радио передавали…

– Я – не в курсе, – перебил Чащин, вошел в ванную, замкнул дверь.

Долго умывался холодной водой, почистил зубы. Потянулся к висящему на змеевике полотенцу, но почувствовал брезгливость; вышел, достал из шкафа свежее, махровое…

– Дэнчик, я тут мяса пожарил, – голос из кухни. – С жилами, правда, но какое было.

– Я не хочу есть.

– А че? Я ждал, не ужинал…

– Не хочу! – уже жестче повторил Чащин, прошел в комнату.

Диван разложен, постель с утра не убрана. В кресле Димычева гитара, на полу провода, педаль фуза; компьютер включен… Задремавшая было решимость поставить точку снова окрепла. Пыхнуло возмущение. Чащин чуть не бросился к Димычу, не закричал, что нельзя, нельзя превращать квартиру в сарай, нужно соблюдать хоть какие-то элементарные нормы…

– Так, так, – остановил себя. – Т-та-ак.

– Слушай, – появился Димыч, – я сегодня такую тему забацал! Как в лучшие времена. Заценишь?

Быстро взял гитару, подключил к музыкальному центру, который служил усилителем, провел пальцем по струнам, по-хозяйски кивнул на диван:

– Садись.

Пропущенный через фуз звук гитары, как всегда, завораживал, и Чащин послушно сел, вместо того чтобы начать серьезный разговор, попросил:

– Негромко только… соседи…

Димыч нашел листок с текстом и аккордами, положил на спинку кресла и, глядя в него, заиграл простенькую, но боевую, энергичную мелодию.

– Помнишь, с акээмовцами тогда познакомились? Вот, они вдохновили.
–

И, немного не в такт, запел:

Мы будем сильными,

Мы будем шагать,

Мы будем огрызаться

И цепи рвать!

Мы будем ненавидеть,

Мы будем любить,

Мы за справедливость,

Мы хотим – жить!

Сыграв короткое соло, Димыч перешел на припев:

Кромешную ночь

Врагам не вернуть,

Воздух коммунизма

Распирает грудь.

Ты, ты и ты -

Вставай в авангард.

Капиталистам

Мы устроим ад!

– Тебе не стыдно? – негромко, но отчетливо спросил Чащин. – Нет?

Димыч прижал струны к грифу, и звук исчез.

– Что?

– Я говорю: тебе не стыдно такое петь?

– А что?.. По-моему, нормально. Нормальная агитационная вещь.

Помнишь? – Димыч наиграл их давнюю песню: – Анархия жива и побеждает, мы надеемся – время настанет…

– Во-первых, это разные вещи. А во-вторых… Нам надо с тобой обсудить одну проблему. Я давно собирался…

Димыч, кажется, понял. Как-то испуганно-медленно снял гитару, лицо осунулось и стало похоже на лицо Димыча-школьника в те моменты, когда учителя писали в его дневнике замечания и требовали срочно привести родителей…

– Пойдем на кухню.

Сели за стол друг напротив друга. Вкусно пахло жаренным со специями мясом… После короткого периода бодрости от умывания холодной водой

Чащина снова стала давить тяжесть. И трудно было подобрать первые слова. Хотелось сказать что-то точное, прямое, чтобы Димыч убедился: спорить бесполезно, все решено. Встал, собрал вещи и ушел, уехал…

Лучше бы, конечно, вообще без слов.

– Может, похаваем все-таки? – тихо, с улыбкой спросил Димыч.

Его голос, и это “похаваем” оказались подходящим толчком, Чащин начал:

– Понимаешь, я больше так не могу, в таком состоянии. У меня очень сложная, тяжелая жизнь… В Москве тяжелая жизнь… И одно дело – погостить, переночевать, но каждый день, постоянно – нет. Так нельзя. Поэтому, Дим, не обижайся. Ничего личного… то есть…

Чащин говорил, упершись взглядом в столешницу. Каждое слово произносилось с трудом, и все они казались не теми, какими-то пресными, трусоватыми. А на языке вертелась одна огромная, тяжелая фраза: “Собирай вещи и уходи”. Но приходилось выдавливать малозначительные, лживые по сути объяснения:

– Ты ведь собирался работу найти, устроиться… Уже два месяца прошло… И ничего не сдвинулось. Я… Понимаешь, я сегодня не хотел сюда приходить, ноги не шли. Мне отдых нужен, я работаю… Мне выспаться нормально надо.

Димыч молчал. Сидел тихо, не шевелясь; даже за сигаретой не потянулся. Лучше бы вскочил, стал доказывать, уговаривать подождать, вспоминать старое, их долгую дружбу…

– Я понимаю, Дим, ты с целью приехал. Хочешь играть, записать альбом, что-то делать… Я понимаю все – я таким же был. Но теперь… Мне неинтересно это, совсем чужое. Митинги эти, призывы, бред всякий про коммунизм. Какой коммунизм, Димка?! Ты вспомни то время!.. В общем, я не хочу. Понимаешь, мне такая жизнь нравится – моя… Нравится утром ехать на работу, вечером возвращаться сюда.

Поесть спокойно, фильм посмотреть, отдохнуть. В субботу я люблю по магазинам ходить, на рынок. В квартире убраться, чтоб все вещи на своих местах… Люблю один побыть… И большинство это любит, понимаешь? Ты вот меня потаскал… и я чувствую, что я заболел. Не хочу я так, понимаешь? – Чащин поймал себя на том, что подобно

Димычу то и дело произносит “понимаешь”, досадливо поморщился. – В общем, не хочу я быть, как они. Они дети еще, все младше нас на десять лет. Вспомни нас в их возрасте – тоже бегали, пыжились, на весь мир задирались. В двадцать лет это нормально. Игры… Но мы-то взрослые люди с тобой, над нами смеются просто… Да и, – вспомнил о сегодняшней встрече в “Жести”, – это сто, тысяча играет, а один – карьеру делает. И остальных использует, которые свое место найти не могут… Вот и бесятся, как неприкаянные, и ты с ними. Но ведь… Я ведь сам долго таким же был – тоже думал: или жить по-настоящему, или вообще не жить. Но получилось, что ни то, ни другое. Третье. Так получилось… И я рад. Был против, ненавидел таких, а сейчас – рад, и мне хорошо. И не хочу менять… Хочу нормально жить. Как большинство. Да! Попрыгали, попытались, поорали – не получилось.

Хватит… Ты сам недавно песню ставил Цоя – “Судьба поколений”. Вот так и у меня… И я очень устал за это время… Ну, пока ты здесь.

Не могу больше. Извини.

Чащин поднял глаза и наткнулся на взгляд Димыча. То ли презрение в нем, то ли сочувствие. Или мольба… Чащин выдержал – смотрел прямо и безжалостно.

– Значит, – хрипнул Димыч, – мне уходить?

– Да.

– Что ж, – он встал, – я не мальчик, чтобы упрашивать. Решил, так решил… Думал, что мы, как раньше, что соратники все-таки. Столько ведь вместе…