Чтение онлайн

И все же Лариса была в ярости. Единственное, чем она могла гордиться, что ей эту ярость удается сдерживать.

– Эх вы! – устало и разбито вдруг вздохнула вдохновительница сегодняшней победы. – Ну, тогда выметайтесь.

Она обняла за плечи двух приехавших к ней мужчин, так что было отчетливо видно, что она старше не только сына, но и капитана.

Лион Иванович, уже целуясь в дверях, шепнул Ларисе:

– Завтра же ко мне, устроим парню туда-сюда культурную программку. Зоопарк, планетарий…

– Да, дядя Ли, займись уж. Сам говорил, они же тебе как родные.

Но не одна лишь борьба за освобождение Карапета Карапетовича от уголовной ответственности занимала Ларису в эти дни. Развивалась в ней невидимая духовная жажда, и она искала случая ее утолить.

Однажды, после обычной штабной пьянки в отделе, Питирим и Энгельс предложили ей: «А поехали с нами?» – «Куда?» Оказалось, что в очень хороший дом. В районе Старого Арбата. Буквально в двух шагах от Староконюшенного. Лариса всегда с большой легкостью откликалась на предложения «продолжить», а тут еще и интригующая география. По разговорам в такси Лариса поняла, что предстоит не рядовая попойка, человек, которым с ней хотят поделиться, важный и идейно, в хорошем смысле, влиятельный. Питирим рассуждал о нем, как и всегда обо всех, запростецки, но это не могло скрыть запрятанного в глубине пиетета. Энгельс, так тот просто сыпал дифирамбами. Было понятно, что ее угощают редким московским блюдом.

Обычно если преамбула так пышна, то сам спектакль разочаровывает. Но не в этом случае. Венедикт Дмитриевич Поляновский произвел на Ларису огромное впечатление. Огромный, худой, седой, улыбчивый старик в пристойно поношенном халате, шелковой свежей рубашке. Он приветливо принял молодых гостей. Они привычно протопали на кухню. Хозяина абсолютно не смутило появление винных бутылок из торбы Энгельса. Для себя он поставил чай. Впоследствии выяснилось, что он никогда не был пристрастен к вину, но спокойно переносил распивание его другими в своем присутствии. Как-то сам собой, еще в процессе откупоривания, завязался очень существенный разговор прямо с выходом на самые главные темы, как будто в этом доме всегда поддерживалась, как огонь в печи, необходимая умственная атмосфера. Стоило гостю переступить порог, и его охватывало – а в чем смысл жизни?

Лариса была как губка, даже отключила автопилот кокетничанья и просто внимала. С первого раза в голове осталось мало, хотя голова и старалась. Русский путь, историческая роль православия, монархия и модерн, третий Рим или новый Иерусалим? Самым сильным моментом, кульминацией вечера было превосходное чтение пушкинского стихотворения «На взятие Варшавы», с посвящением – «русскому либералу».

Как молния ударила в приподнятый винным паром разум.

– «Чистый» лик – это вы ведь от себя, да? Там ведь квадратные скобки вообще-то, – влез Энгельс, но Лариса так на него посмотрела, что ему стало стыдно за свою назойливую энциклопедичность.

Лариса прекрасно знала Пушкина, «Евгения Онегина» огромными кусками наизусть, даже лексически рискованную его лирику, но чтобы такое… Она засомневалась, спросить или стыдно – где это напечатано? Но хозяин невольно пришел ей на помощь, рассказал, что после публикации этого текста в сентябре 1831 года у него, текста, была сложнейшая судьба. Какие трудности приходится претерпевать, при попытке заново предъявить его публике.

Лариса была поражена и восхищена. Она увидела и глубочайше осознала – вот оно! Ничего не было удивительного в такой мгновенной реакции. Все последние годы ее бездумного, позорного бултыхания в жидком растворе мелкодиссидентствующей жизни в ней шло накопление нужных питательных элементов, они оседали на дне емкой души, и при попадания на это дно настоящего духовного семени произошел резкий всход. Лариса ощутила что-то вроде тихой, просветляющей эйфории. Так далеко и глубоко стало видно, такая ясность соображения наступила, столько неразрешимых вопросов распутались сами собой.

Был и еще один момент, дополнительно очаровывавший ее как бывшую «упрямую дщерь самиздата»: Поляновскому удалось самого Александра Сергеевича подать как запрещенного автора. Еще со студенческих пор ее приучали к мысли – читать имеет смысл только то, что гонимо властями. Гонимость была свидетельством настоящего литературного и идейного качества. Поляновский обеспечил этому пушкинскому стихотворению эффект двойной подлинности.

Она стала бывать у Венедикта Дмитриевича, сначала с Питиримом, явным любимцем хозяина, а затем и одна. И очень скоро эта сторона жизни сделалась для нее куда более важной, чем процесс Карапета. А стоило процессу завершиться успехом, как этот армянский камень легко скатился с ее души.

Был подписан приказ о назначении Ларисы Николаевны Коневой на должность старшего консультанта. Через час после этого приказа последовало два заявления от Голубева и Воробьева об увольнении по собственному желанию.

Михаил Михайлович, безрадостно подписывая их, поинтересовался, куда же пойдут его не самые худшие сотрудники.

– А вам не все равно? – дерзко спросил всегда покорный Воробьев.

Шеф стерпел этот тон и даже попытался сохранить интеллигентность, и сказал, что нет, не все равно, ему приятно вспоминать годы совместной работы, и ему хотелось бы, чтобы такие хорошие работники, такие порядочные люди нашли себе достойное место и смогли…

– Успокойтесь, – презрительно выпятив губу, сказал Голубев, – мы уже давно поняли, к чему тут идет, и, конечно, подумали о запасном аэродроме.

– А… так вам давно уже здесь… – Михаил Михайлович щелкнул большими плоскими пальцами, подбирая слово.

– Нам не хватало вашего мужского поведения, – закончил Воробьев, который, несмотря на более низкую должность, был лидером в данной паре.

Они гордо ушли.

Михаил Михайлович остался сидеть в полуразрушенном состоянии, пытаясь настроить себя против этой парочки:

– Мужское поведение, епть, сдурели!

В разговоре с Милованом и Ларисой, который состоялся вечером того же дня, шеф довольно иронично отозвался о паре «летчиков». Ему, разумеется, утешительно было истолковать дело так, что не он их выдавил, а они сами изначально поглядывали на сторону. В глубине души, если бы кто-то навел резкость его зрения на эту проблему, старый морпех признал бы, что переставляет причины и следствия местами, но ему не хотелось в глубины души, хотелось просто пристойного завершения этого месячного кошмара. О том, что Пызин тоже уходит, ему звонили из отдела кадров ЦК ВЛКСМ. И таким образом дело закрывалось. О том же, что зам заявил своим корешам в ЦК, что не желает работать с этим старым козлом – провокатором и антисоветчиком, Михаилу Михайловичу не сказали, щадя его возраст.