Чтение онлайн

Капитан аж зубами скрежетнул, вроде как развернуться хотел туда, да только постный взохнул — и сразу как-то капитан осекся, посмотрел на постного — а у того морда и еще унылее стала и безразличнее. Угу, ну, кто тут и зачем, примерно ясно. Кто еще мог бы быть с такой рассеянной физиономией. Офицер снова повернулся ко мне, посмотрел еще раз, и, сев обратно на стул, повторил вопрос:

— Ну так что, не навоевался?

— Никак нет — ответил по — уставному — неохота все же хамить ему. Да и вообще. Повыделывался уже, меру-то надо знать. Глупо, в общем-то, нарываться специально, если в ответ все как-то мирно.

— А чего же ты, засранец, под расстрел полез? Жить надоело? Или за князя вашего… который тебе и вовсе чужой? А? Чего молчишь, отвечай!

— Я, вашбродь, князя того в жизни не видал, и вообще мне на наго начхать…

— А чего ж ты, паскуда, тогда бунтовать вздумал?!

— Потому как, вашбродь, ежли я солдат — то мне воевать с врагом положено. А не в плен сдаваться.

— Так чего ж сдался?! — насмешливо спросил капитан

— А потому что… потому что дурак, вашбродь. Так вот и скажу. Надо было тую суку, коменданта нашего, пристрелить, и гори оно все огнем…

Капитан внезапно оглушительно захохотал, потом, отсмеявшись, сказал:

— Вот уж точно, вот это ты, стервец, верно отметил — надо было его пристрелить… А чего ж, все же, под пули стать хотел? Так прям за князя что ли?

— Да мне тот князь до… Этот вон, в углу который — правду говорит — дружили мы с вахмистром Бало. А я ж говорю — не стрельнул я в того гада. И выходит так — я ж и друга своего предал. Ну а я как-то не привык своих бросать… да и вообще в первый раз я вот так вот. До того в плен сдаваться не приходилось.

Ну — как-то даже с удивлением глянул на меня капитан — И вот так, значит, за дружбу — под расстрел готов был идти?

— А то — говорю — Готов. И в плен не хотел.

— А чего же ты, поганец, в плен-то не хотел? Тут не то что у вас там на Севере, и не как у горцев. Мы люди культурные.

Я аж хмыкнул:

— Вот того и есть. Знаю я малость… от дедов, как оно, у культурных. Подыхать в лагере как-то неохота было. Да и вообще.

Капитан прищурился с интересом, постукивает стеком по каблуку закинутой на колено ноги.

— Значит, говоришь, не хочешь в лагерь?

— Не хочу, понятное дело. А кто ж захочет.

— Ну… вон из ваших-то много кто

Я непроизвольно скривил такую морду, что офицер усмехнулся:

— Гордый, значит… Не навоевался… Что думаешь, Варс, такой еще, чего хорошего, сбежать удумает, потом ловить его по здешним лесам жандармам…

— Так точно, вашбродь, такой может — ответил из-за спины сержант — Если уж он под расстрел стал, так сбежит наверняка.

— Вот — вот. Одного только не пойму — чорта ли он так за этого князя воевать лезет?

— ХарАктерный ен, вашбродь. Упертый, аж спасу нет.

— Упертый, говоришь? Ну — ну… Эй, ты! — это он канцелярской крысе, презрительно так — А ну, живо, мне его дело отыщи, почитаем… Уведи!

Наша-то крыса — шмыг за дверь, только офицер поморщился. А серж, значит, за спиной у меня сопит, и так я понимаю — внимание привлекает. Офицер так вдруг заметил, что непорядок — я еще тут — и на сержанта вопросительно. Тот опять сопит, потом офицер жест такой неопределенный, с видом, что ну а как же еще, и совсем интерес ко мне потерял.

Вывел меня сержант, в дверях тока что не столкнулись — волокут второго — ага, надо же — знакомые лица все — минометчик тот. Его сержант ведет — длинный, морда скучная и обвисшая, а глаза цепкие такие. Сам минометчик тоже хорош — глаз свежеподбит, но лыбится, подмигнул аж. И я ему в ответ — ничо, вместе и пропадать веселее, в компании завсегда лучше, чем одному.

Ну, значит, дальше повел — а опять не обратно, ко входу — а через здание и на другую сторону — и в пристройку, где кухня. Расширили недавно, как подкрепления привели, аккурат накануне как я сюда попал, говорят, пристроили добротную избу. Непорядок, но жрать-то готовить надо, а полевые кухни в крепости пользовать — и совсем бардак. Вот и поставили избу, глиной оштукатурили от пожара. Я тут разок бывал за все время.

Ввел он меня и легонько так к лавке — я аж растерялся.

— Сидай, вояка — издевается, значит.

Ну да сел, чего выделываться. Сержант в угол, с чем-то там возиться стал, а с-за печей ко мне выглядывает старичок в форме. Маленький, сухой такой, хромает. Носом шмыг, щурится по — стариковски, головой покачивает. Но форма ладно сидит.

— Ох, солдатик, на — кось — кашу-то! С утра ж, поди, не кормлен? — и миску, на стол значит, бряк. А я на него смотрю — вот как он старика нашего напоминает, покойника расстрелянного. Неуловимо., и ить не похож совсем — а похож! Сам-то присел на край лавки, бочком, искоса наблюдает, как я кашу поглощаю. А я, чего думать долго — взял ложкой, да и ну ее рубать. А чего, всяко лучше пожравши быть? Тем более что и каша с мясом и даже со шкварками. Грех отказываться.

— Ну, касатик? Как тебе каша-то? — дед, значит, интересуется.

— Нормально — бурчу я ему — Жрать можно.

— А… ах! Ах ты ж! — искренне огорчился дед — Ах ты ж как! Можно! Нормально! Ах ты, Сестра — заступница… Жрать, говорит, можно!

Так мне, скажу я, совестно стало. У деда натурально слеза мелькнула. И обиделся он, как только старики и дети обижаться умеют. И то сказать, чего я зря его обидел — каша-то отменная, хороша каша. Стыдно мне, в общем, стало, за слова свои. Уж думаю, как бы извиниться, да чтоб больше не обидеть.

Только тут сержант с угла выглянул, на меня зырк, и к деду тому, на ухо ему что-то шепчет. Дед на меня косяка, и эдак — 'А… вон оно что… А, ну да…'. И погрустнел все равно, но смотрит в сторону. Сержант вышел, остались мы вдвоем — а тут я и дожрал кашу-то. Ложку облизнул, в миску брякнул, и перед дедом миску — звяк.

— Ох, спасибо, дедушка — говорю, и чуть так с поклоном — Вот уж правду сказать — что время здесь был — ни разу такой вкусной каши не едал! Вот уж каша, так каша, всем здешним кашам — каша, и пишется — Каша! Уж не серчайте, что поначалу обидел — мне положено всяк ругаться и супротив быть. Да только — супротив Вашей каши — ну как тут станешь!